Страница 163 из 172
Доктор сочувственно кивнул:
— Наверное, вы и в самом деле очень хотели стать художником. Что же вам помешало?
— Что мешает вырасти на камне цветку? Как будто ничто не мешало, разве что бедность. Бедность настоящая, отчаянная. Отец был не бог весть какой работник. Он часто болел — так, во всяком случае, он, называл свое состояние. Заработка ему хватало только на выпивку. Выпьет-и "заболеет" снова. Ничто, кроме выпивки, его не интересовало. Для него не было различия между картиной и… чем угодно другим. Он знал одно: чтобы заниматься искусством, нужны холсты, краски и кисти, а они стоят денег. Ну, а мать… она работала столько, что ни на что другое сил у нее не оставалось.
— А в школе вас разве не поощряли? Грант презрительно рассмеялся.
— Ну и вопрос! Вы ходили когда-нибудь в городскую школу? Из тех, что были прежде? В них пахло дешевым мылом, классы были переполнены, а учителя получали нищенское жалованье. Мы рисовали стулья, поставленные один;на другой, и, цветы. Учитель, рисования был убежден, что искусство — это точное копирование. Я и сейчас вижу его перед собой: глухой, в огромных черных ботинках, из носа торчат кустики волос. Судя по всему, он считал себя отменным преподавателем, но я его ненавидел. Однажды я попытался нарисовать цветок таким, каким его воспринимал, и учитель поставил мне единицу! И еще добавил, что, если бы не хорошо наложенная краска, я и единицы не заслужил бы. А потом — он показал мою работу классу, и все смеялись.
Грант прикрыл глаза рукой: Когда он опустил ее, она дрожала.
— Столько лет прошло, а до сих пор больно вспоминать.
— Такие вещи ранят порой очень сильно, — негромко сказал врач.
— Если бы дело было только в этом! Уж какой-нибудь выходя бы нашел. После того случая я стал рисовать так, как требовал учитель, но без особого прилежания, ниже своих возможностей — мне не хотелось, чтобы он ставил меня в пример другим как раскаявшегося грешника. Но дома я рисовал предметы такими, какими их видел, и вкладывал в это занятие всю свою душу. Я твердо знал: когда вырасту, буду художником. Другого я себе даже представить не мог. Не боксером, не машинистом — только художником! Я никому не говорил-говорить было некому, — но стать я собирался художником, и больше никем.
Он вздохнул, и отзвуки тяжелого вздоха пронеслись сквозь наступившее молчание, словно сквозь годы, минувшие с той далекой поры.,
— Но я им не стал. Сразу после школы устроился на работу — надо было приносить в дом деньги. Попытался было откладывать хоть немного на холст и другие принадлежности для занятий рисунком, но отложенные деньги всегда приходилось тратить на что-то другое. На искусство оставалось все меньше и меньше, и наконец я вынужден был и вовсе прекратить, занятия живописью. Не помню, чтобы я тогда об этом жалел. Решил — как будет, так, будет. В то время я стремился любой ценой выкарабкаться из нищеты. Меня тошнило от бедности — от ее вида, ее зловония, ее мерзкого привкуса. Я сказал себе: потом я смогу заняться искусством снова. Но этого так и не произошло.
— Но ведь вам всего… позвольте, сколько вам лет? Пятьдесят четыре. Еще не поздно, разве не так? В конце концов, Гоген и бабушка Мозес тоже начинали не юнцами.
— Как вы не понимаете! Исчезло видение — его стерли сорок лет купли-продажи, расчета, погони за прибылью. Не думайте, что я не пытался начать заново-пытался: часами, днями, даже неделями. Но сорок лет назад произошло непоправимое — у меня был дар, было свое видение, и я убил их. И самое обидное, что я знаю: при других обстоятельствах я бы добился успеха. Но вокруг меня была пустота. Хоть бы одно слово одобрения, хоть бы один голос сказал, что я не должен бросать искусство, — но ничего похожего услышать мне не пришлось. А ребенку трудно удержать мечту, когда все вокруг твердят: это блажь.
— Понимаю.
— Вот почему вы не можете помочь мне ничем, — грустно, сказал Грант. — Ни вы, ни кто другой. Нельзя мне помочь, если я сам себя предал. Ведь выходит, я одновременно и жертва и убийца.
Врач откинулся в кресле и молча разглядывал потолок,
— Вот и вся история, — сказал Грант. — При желании можете истолковать ее по-своему, но я-то знаю, что это святая правда. Потому и есть только один выход-тот, которым я не сумел воспользоваться.
Психиатр перевел взгляд на Гранта.
— Пожалуй, вы правы, — сказал он, внятно выговаривая каждое слово. Правы в первом своем утверждений. Депрессию, сопровождающуюся стремлением к самоубийству, вызывают подчас и куда менее важные причины. Но что касается второго утверждения, то здесь вы заблуждаетесь. Не исключено, что есть выход. Допустим… Что, если вам представится возможность снова выбрать жизненный путь?
— Но ведь я объяснял — теперь поздно.
— Теперь-да. Но вы сказали, что вам было бы достаточно услышать в детстве хоть слово одобрения. Не хотите ли вернуться назад, чтобы сказать самому себе это слово?
От изумления у Гранта округлились глаза.
— Послушайте, если это новый вид шоковой терапии, то в данном случае вы смело можете о нем забыть.
— Я говорю совершенно серьезно.
— Но тогда это уже не психиатрия, а путешествие в прошлое!
— Вот именно.
— Но ведь это чистейшая фантастика!
— Отнюдь, уверяю вас. Я могу вернуть вас в ваше детство, и вы встретите там самого себя.
— И где же ваша машина времени? — насмешливо спросил Грант, обводя взмядом комнату.
— А для того чтобы перейти из сегодняшнего дня в завтрашний, вам непременно нужна такая машина? Нить вашего времени спрядена из вашего личного опыта. Вы сами ее творите, и вы можете вернуться но ней вспять, если я дам вам возможность сделать это с помощью одного лекарства.
— Значит, речь идет о медицинском препарате? Майер кивнул.
— Но как я смогу изменить прошлое? Ведь никакой препарат не в состоянии перенести меня туда физически. Каким же образом могу я хоть что-то в нем изменить?
Психиатр улыбнулся.
— Мистер Грант, вы же сами пытались когда-то изображать реальность, недоступную зрению других. Время не менее реально, нежели сама реальность, оно, если можно так сказать, сверхреально. Неужели вы не признаете реальности воспоминаний только потому, что они не поддаются физическому измерению? А ваши надежды и опасения по поводу того, что будет завтра? И если сейчас вчерашний день для вас только сон, то чем он был вчера? Но я не могу все это объяснять-это завело бы нас слишком далеко, да к тому же и самя не очень в этом разбираюсь. Прошу вас лишь об одном — чтобы вы мне поверили.
Взгляд Гранта встретился со взглядом Майера, но психиатр не отвел глаз. Боязнь оказаться жертвой мистификации исчезла у Гранта, уступив место надежде, а та в свою очередь снова сменилась страхом, но уже другим.
— Тут есть свои противоречия, — заговорил он. Помню, я читал статью о парадоксах; связанных с путешествиями во времени. Если бы я вернулся назад и изменил течение своей жизни, значит, не появился бы у вас, а тогда бы и не вернулся назад. Получается порочный круг.
— Ничего подобного. Вы пришли ко мне — и это непреложный факт. Возвращаясь назад, вы как бы пройдете жизненный путь в обратном направлении. Если вы добьетесь того, к чему стремились, то с момента, когда эта произойдет, для вас начнется новая жизнь. И тогда встреча наша произойдет на том пути, к началу которого вы вернетесь, а не на том, которым вы пойдете с момента возвращения в прошлое.
— Но… я, такой, какой я есть, вернусь сюда снова? То есть не появятся ли вместо меня одного двойники, один из которых пришел к вам, а другому к вам приходить было незачем?
— Нет-просто вы, такой, какой вы есть, станете таким, каким должны были стать. Вы единственны, другого вас нет, исключая ситуацию, когда вы отправляетесь в прошлое и встречаете себя в молодости, Но ведь даже при обычном течении времени мы сохраняем возможность влиять на ход нашей жизни.
— Если… если я вернусь назад и изменю ход своей жизни, не изменится ли от этого потом и все остальное, хотя бы чуть-чуть? Но со временем последствия Могут стать огромными.