Страница 24 из 46
Я выскользнул за дверь, прошмыгнул по коридору и по лестнице, выскочил из дома через заднюю дверь в ночную темноту. Добежав до машины, я укатил домой, где лег и попытался хотя бы немного поспать. Не получилось.
Наступило утро. Я принял душ и переоделся в чистое, гадая, как был воспринят мой комикс. Сегодня мне уже казалось, что я совершил чудовищную ошибку.
Прибыв к месту работы, я сразу взялся за лопату. Амелии нигде не было видно.
Я спугнул ее. Вся эта затея с самого начала была дурацкой и напрасной. С таким же успехом я мог бы просто попытаться покончить с собой вот этой лопатой.
В четыре часа я бросил работу и потащился к машине, мысленно повторяя, что с меня хватит. Больше я ни дня здесь не выдержу.
Я открыл машину и вдруг застыл, не совсем понимая, что вижу. На водительском сиденье лежал конверт. Тот самый, который я оставил в спальне Амелии. Я взял его и нерешительно сел за руль. Сердце заколотилось. Я вскрыл конверт.
Внутри был мой комикс. Видимо, понимать это следовало как «спасибо, не надо».
Нет, постой, там есть что-то еще. В конверте обнаружился второй лист. Я вытащил его: еще один комикс? Панели?
Да. Амелия нарисовала вторую страницу.
Ее нет при мне, но даже теперь, спустя много лет, я могу в точности описать, как она выглядела. Закрою глаза — и вижу ее целиком, во всех подробностях. На первой панели сама Амелия стояла на краю ямы и говорила: «Для этого тебе придется бросить свое притворство». Последние слова, которые я услышал от нее в тот день, прежде чем мы расстались. На второй панели Амелия уходила прочь. Ее лицо было сердитым.
На третьей она изобразила себя в доме. Зик восседал перед телевизором и держал в руке бутылку. Волосы свешивались ему на грудь. «Что там такое?» — спрашивал он. «Ничего», — отвечала Амелия.
Крупный план — лицо Амелии. Над ней — слова Зика, хотя сам он за кадром: «Сходим сегодня на это шоу. Если мы приедем туда к…» Остальное таяло и улетучивалось. Амелия не слушала его, а думала: «Пожалуй, я слишком жестоко обошлась с ним». «С ним» — то есть со мной.
Следующая панель, еще несколько фраз из-за кадра: «Ты меня хоть слушаешь? Да что с тобой сегодня?» Амелия смотрит в окно и думает: «А ведь мы похожи. Если он и заговорит с кем-нибудь, то скорее всего со мной».
На последней панели я подхватывал на лопату ком земли. Амелия думала: «Но если он не захочет… почему мне не все равно?»
Конец страницы.
Долгое время я просто сидел и смотрел на нее. Наконец включил заднюю передачу, вывел машину с подъездной дорожки и укатил домой.
Дома я перечитал страницу Амелии раз десять и все не мог поверить, что не сплю. А потом занялся третьей страницей.
Первая панель. Она снова смотрит на меня. Сегодня на ней шорты и футболка. «Так ты сегодня будешь говорить или как?»
На следующей панели я смотрю на нее. Третья панель. Что она сказала потом? «Да, я считаю, что ты притворяешься, ясно? Я знаю, ты можешь говорить, когда хочешь. Так скажи что-нибудь».
В тот раз я вынул из кармана блокнот и написал, что действительно ничего не могу сказать, честное слово. Но ведь здесь, на этой странице комикса, я мог поступить как угодно.
Потому и нарисовал четвертую панель. Я говорю. На бумаге рисовать пузыри для речи оказалось так же просто, как пузыри для мыслей. Мое первое слово после девяти лет молчания. Она просила сказать что-нибудь, и я сказал: «Что-нибудь».
Пятая панель: удивление на ее лице. «Так ты можешь говорить…» — произносит она.
Шестая панель. Мой ответ. Улыбка на перепачканном землей лице? Нет. Никаких улыбок. Голая правда. «Могу, но только с тобой, Амелия. И больше ни с кем».
Мне хотелось продолжать. Хотелось заполнить рисунками еще десять страниц и отвезти ей. Но это было бы неправильно. Нет, лучше по очереди: одну страницу рисую я, другую — она, и так далее.
Я вернулся к первому рисунку и занялся деталями, на этот раз выбирая самые важные. Время пролетело незаметно. Уже собираясь поставить будильник на ночной час, я вдруг остановился и задумался: что я делаю? Нельзя каждую ночь вламываться в ее дом, понял я. Нельзя рисковать так глупо. Достаточно просто оставить конверт в машине, там она найдет его.
Наступил следующий день. Я оставил машину возле дома Маршей, а конверт — под лобовым стеклом, чтобы Амелия увидела его в окно.
Обойдя вокруг дома, я вдруг решил, что мой план разгадан: на террасе под большим пляжным зонтом восседал Зик. Он был не один, а с Амелией, еще одним парнем с обесцвеченными волосами, торчащими в разные стороны, и девицей, волосы которой имели оттенок кислых зеленых яблок. Я изо всех сил старался не обращать на них внимания, но не мог не слышать, как они смеются, вдобавок кто-то из них выразительно захлопал в ладоши, едва я появился из-за дома. Все они принадлежали к числу лучших художников Лейклендской школы, а я был малолетним преступником, осужденным условно и отрабатывающим долг обществу.
Следующие полчаса я исступленно копал. Когда мне удавалось украдкой взглянуть на Амелию, она старательно отводила глаза. Наконец после второго похода к деревьям с груженой тележкой я заметил, что Амелии на террасе уже нет.
Прошло еще полчаса. Оставшаяся на террасе троица продолжала над чем-то работать, уж не знаю над чем. Через пять минут Зик вскочил и поспешил в дом. Через десять вернулся и что-то сказал Белобрысому и Зеленовласке. Они собрали свое барахло и ушли. Зик спустился с террасы и направился ко мне:
— Я, кажется, предупреждал, чтобы ты держался от нее подальше.
Я продолжал копать. Даже не взглянул на него.
— Я с тобой разговариваю, сукин ты сын.
И он шагнул ко мне. Обернувшись, я направил лезвие лопаты ему в шею. Больше от меня ничего не потребовалось.
— Мы еще посчитаемся, тупой урод. Это я тебе обещаю.
И он ушел.
Я продолжал работать, надеясь увидеть Амелию. Но так и не увидел.
Без нескольких минут четыре задняя дверь дома открылась. У меня замерло сердце, но это продолжалось меньше секунды, пока я не понял, что идет мистер Марш. В одной руке он нес стакан с каким-то пойлом. Другой взял за спинку стул, стоявший в патио, и перенес его поближе к краю ямы.
Усевшись, он какое-то время наблюдал за мной и попивал из стакана.
— Мне жаль, что я так поступил с тобой, — наконец сказал он. — Ты примешь мои извинения?
Похоже, он говорил искренне. Я кивнул — а что еще мне оставалось?
— Теперь мы можем стать друзьями?
Так. Интересно, к чему он клонит.
— Скажи, что можем.
Черт с тобой. Я кивнул.
— Когда ты приедешь завтра, мы придумаем тебе другое занятие, ладно? Что-нибудь поинтереснее. И чтобы от него было больше пользы.
А ведь он здорово пьян, подумал я. Или по-настоящему спятил. К завтрашнему утру напрочь забудет все, что наболтал.
— Четырех еще нет, — продолжал он. — Но ты поезжай домой прямо сейчас. Завтра увидимся.
Не добавив ни слова, он ушел в дом. Я постоял, почти уверенный, что он опомнится и вернется. Но не дождался. Я бросил лопату и направился к своей машине.
В ней было пусто. Никаких конвертов.
У меня в голове роем закружились предположения. Амелия одумалась. Или Зик разгадал нашу игру и сам забрал конверт. Пока я боролся с тошнотой, которую вызвала эта догадка, за спиной послышался звук. Открылась дверь? Нет, окно. Я поднял голову и увидел, как по воздуху ко мне спланировал коричневый конверт. Я поднял его с травы, сел в машину и отъехал на сотню ярдов. Выбрав тихое место, я остановился и вскрыл конверт.
Четвертая страница.
Я знал, что Амелии пришлось целый час развлекать Зика, так что времени для работы у нее осталось немного. И все-таки она успела.
На первой панели вся четверка сидела под зонтом. На заднем плане был виден я, погруженный в работу. Зик и еще двое художников глазели на меня и смеялись. На рисунке были видны только их затылки, а на переднем плане — профиль самой Амелии. Она думала: «Ничего-то вы не знаете, болваны… Он гораздо талантливее любого из вас. И кстати, симпатичнее».