Страница 9 из 155
— Ай! — вскрикнул я.
— Ага, — отозвалась Дарья. — Я, собственно, готова.
И она решительно шагнула к кровати.
— Дарья!! — в последней попытке возопила Ива. — Остановись!
Ее интонации напоминали крик часового: «Стой, стрелять буду!», но на Дарью это не произвело никакого впечатления. Она уже была на кровати и на четвереньках, похожая на тощую кошку, двигалась к матери. Ива в ужасе пыталась отползти от приближающейся дочери, но сзади была спинка.
— Я хочу тебя, мама! — с гаремным придыханием проурчала Дарья. — Я давно искала гомосексуального опыта, и рада, что это произойдет с нечужим человеком. Ты ведь не будешь против?
Дарья потянула на себя простыню, под которой укрылась мать. Та тихо взвыла.
— Нет, Даша, Дарья, нет, не надо, опомнись! — запричитала она, вцепившись в свой край простыни двумя руками.
Евин голос звучал истерически и одновременно настолько трагично, что несмотря на то, что разборка между матерью и дочерью меня, вроде как, впрямую не касалась, да и Ива, по сути, настоятельно просила не вмешиваться, я решил, что встрять все-таки нужно. «Эй, малявка, все, хорош, представление окончено. Пошутили и хватит. Давай на горшок и спать!» — тирада в этом роде уже готова была слететь с моих губ, но… не слетела.
Не знаю, почему. Или — знаю… Да, знаю. Ровно за тот малый отрезок времени, в течение которого было еще не поздно вмешаться, в моей пьяно-навиагренной голове пролетел целый гигабайт мыслей, наиболее рациональной из которых была: «Она сама сейчас остановится. Девочка перебрала и решила всех поэпатировать. Просто не может быть, чтобы она пошла дальше!». Но самой честной, истинной, всамделишней, шедшей прямо от сути естества моего была мысль о том, что другого такого шанса трахнуть Ивину дочку больше не будет. И что дурак я, что пару минут назад такую правильную речугу закатил, — после такой на попятный уже не пойдешь. И, поразившись вдруг тому, что как белое от черного отличаются высказанные мои слова от невысказанных помыслов, рот я захлопнул. Хотя не уверен, что в тот момент какие-то мои слова уже чему-то могли помешать.
— Мам, да ладно те! — очень развязно сказала Дарья. — Чё ты, расширь свои границы!
С этими словами Дарья резко рванула простыню верх и поднырнула под нее. Простыня опала вниз белым пузырем и укрыла их обоих, так что с одной стороны из-под ткани торчала Ивина голова, а с другой — Дарьины голые ноги и едва прикрытый полотенцем тощий зад. Под простыней началась возня, но долго сопротивляться такой атаке Ива не могла, уж я-то знаю.
Хорошо известно, что женщине можно доставить удовольствие самыми разнообразными способами и, соответственно, разными частями тела. Наиболее подходящая часть, чтобы ублажить Иву, это, безусловно, язык. Для нее то, что на медицинском языке называют кунилингусом — как валерьянка для кошек. Если представить Иву на месте партизанки военных времен, врагам не нужно было бы долго мучить ее изощренными пытками. Нужно было просто привязать ее к гинекологическому креслу, позвать десяток солдат с крепкими челюстными мышцами, и максимум через четверть часа партизанка сдала бы все известные ей тайны.
Я еще раз бросил взгляд на подпростынную возню, на трагическую маску безнадежного сопротивления на Ивином лице, на вихляющийся Дарьин зад, смачно выругался про себя и, захватив коньяк и сигареты, направился на балкон. Но не суждено было этому томному турецкому вечеру стать инцестуальным. В ту самую секунду, когда я огибал угол кровати и уже потянулся к ручке балконной двери, простыня, укрывавшая Дарьин топ и Ивин боттом, взлетела белым парусом, открыв место схватки мамы и дочери. Ива лежала, закрыв рукой глаза, тяжело и прерывисто дыша. Ее шея, плечи, грудь алели рваными пятнами, как при крапивнице, ноги были сжаты, казалось, с силой челюстей нильского крокодила. Дарья, покачиваясь, стояла на коленях над распростертой перед ней матерью, задрав подбородок к потолку и сильно прижимая ладони к животу. Я протянул руку тронуть ее за плечо, но в этот момент ее вдруг скрутило, щеки ее надулись, и Дарью бурно вырвало прямо под себя, забрызгав Иву до пупка. Та распахнула глаза, взвизгнула, вскочила и бросилась к дочери.
— Даша, Дашечка, что с тобой?! — запричитала она, пытаясь обнять дочь.
Дарью снова вырвало прямо матери на грудь.
— Скорую, звони в скорую! — закричала мне Ива, прижимая ослабевшую Дарью к себе.
Я кинулся к телефону, успев подумать: «Какая, блин, скорая? Заграница же!»
— Не надо скорую, — слабо пробулькала Дарья. — Мы просто по… покурили… слишком много… Щас пройдет…
Ее загорелое лицо посерело, у нее зуб на зуб не попадал.
— Бо-о-оже! — шепотом возопила Ива.
Я сочувственно посмотрел на нее. В одночасье подвергнуться попытке лесбийского насилия со стороны дочери, по ходу пьесы узнав, что кровиночка как минимум балуется наркотиками — это испытание не для средней материнской психики. Ивины глаза были полны слез, она гладила Дарью по волосам, совершенно не замечая, что ее руки, обнимающие дочь, были все в следах рвоты, по виду (да, что удивительно, и запахом тоже!) удивительно напоминавших соус «Тысяча островов». «Вам обеим нужно в душ», — тоном метрдотеля ресторана из «Бриллиантовой руки» сказал я. «Да, да, правильно!» — встрепенулась Ива, без видимых усилий, как грудничка, подхватила дочь на руки и бегом бросилась в ванную комнату. «Коня на скаку остановит…», — всплыло в моем мозгу. Я воспользовался перерывом в действии и подошел к двери. Черт, так и есть — предназначенный оберегать от навязчивого сервиса стикер при закрывании двери сквозняком задувало в щель между полотном и коробкой, и он блокировал защелку. Дверь оставалась закрытой, но не запертой. С удовлетворением поставив точку в вопросе о том, как Дарья открыла дверь в номер, я сделал все как надо, и со спокойной душой принялся наводить порядок на заблеванной постели.
После четверти часа отрезвляющей комбинации горячего и холодного душа Дарья порозовела, ожила, ее перестало колотить. Мать насухо вытерла дочь полотенцем, и та уснула еще до того, как мы дотащили ее до постели. Мы уложили ее под одеяло, накинули халаты и ушли на балкон, в ночную влажную парилку, прихватив остатки коньяка. Ива пила и курила одну сигарету за одной, каждые пять минут порываясь проверить Дарью, пока наконец я убедил ее, что вполне достаточно наблюдать за кровиночкой через стекло балконной двери. Скоро Иву начало отпускать, ее зубы перестали стучать о край стакана. После очередной порции я заметил, что она снова захмелела, и это, наверное, было к лучшему. Стиснутая до этого в позе Роденовского мыслителя, она начала потихоньку словно расплываться в кресле, пока, не докурив очередную сигарету, не откинулась полностью на спинку. Ее глаза медленно закрылись. Я вынул из ее пальцев окурок, укрыл полой халата нервно сжатые колени, и тоже вытянулся в удобном плетеном кресле, пытаясь думать о произошедшем. Но запахи и звуки тропической ночи быстро убаюкали меня, и я тоже уснул.
*****
Разбудила меня вышедшая на балкон Дарья. Взгляд на циферблат своей Омеги — я проспал часа полтора. Посмотрел на Дарью — она была как новенькая, полностью одета, и даже ее гавайский блузон был застегнут на все пуговицы. Она никак не производила впечатление распутницы-наркоманки, только что вытворявшей такие вещи, что, как говорится, половицы вылетали.
— Мама, вставай! — сердито шептала она, дергая Иву за руку.
Ива проснулась и окинула непонимающе-ошалелым взглядом меня и на дочь.
— Мама, нельзя столько пить! — строго выговорила ей Дарья, взвешивая в руке пустую бутылку из-под Хеннеси.
Ива счастливо закивала и заключила дочь в объятия. «Жива, жива!» — запричитала она, снова гладя Дарью по волосам, теперь чистым и расчесанным.
— Ну, конечно, жива, почему я должна быть не жива? — еще больше нахмурилась Дарья, скользнув по мне настороженным взглядом.
«Ничего не помнит или прикидывается?» — пронеслось в моей голове.