Страница 32 из 121
В какой-то момент я начала молиться, не произнося слов, явственно вспоминая величественный храм Элуа, алые анемоны в моих руках, теплую влажную землю под босыми ногами, мрамор, остудивший мои губы, и добрый голос жреца. «Люби по воле своей, – сказал тогда он, – и Элуа направит тебя на путь истинный, неважно, сколь долог он будет». Я слепо цеплялась за эти слова на своем нескончаемом пути. И вдруг, упершись в препятствие, остановилась и увидела перед собой каменную стену.
«Вот и конец, – подумала я, ощупывая кручу. – Дальше не пройти». Я бестолково водила руками, не смея оглянуться на Жослена.
Левая рука внезапно провалилась вперед, не встретив сопротивления. В скале открывался темный провал. Углубившись во мрак, я слепо обшаривала пространство, надеясь, что моя лошадь слишком устала и никуда не ускачет.
Пещера.
Я зашла внутрь довольно далеко, вынюхивая следы присутствия волка или медведя. Завывания ветра утихли в каменных сводах, и с непривычки тишина ощущалась странной. Казалось, в этом просторном убежище никто не обитал. Я выскочила наружу и по снегу заковыляла к Жослену. Он устало посмотрел на меня из-под заиндевелых ресниц.
– Там пещера! – крикнула я, приложив ладони рупором ко рту, чтобы быть услышанной на ветру, и указала в сторону прохода. – Без факела ничего не видно!
Осторожно, будто каждое движение причиняло ему боль, Жослен спешился, и мы завели лошадей под каменный козырек. В сумеречном свете достали огниво и одну из захваченных у поверженных скальдов палок с вымоченными в смоле тряпками на конце. Я высекла искру, и факел вспыхнул.
Держа его над головой, я устремилась в пещеру.
Она простиралась глубже, чем я ожидала, и от входа значительно расширялась. Я покрутилась на месте, освещая факелом стены. Никого живого здесь действительно не было, но посередине обнаружились остатки кострища. Глянув вверх, я увидела высоко над головой маленькую трещину в каменном потолке, через которую, наверное, уходил дым.
Годится. Даже лучше, чем годится.
Я воткнула факел в расщелину и отправилась за Жосленом. На сей раз именно я сделала львиную долю работы: поухаживала за лошадьми, которые довольно вздыхали, избавившись от укусов метели, набрала хвороста и развела костер поверх старого пепла. Даже нашла упавшее деревце и, наполовину втащив его в пещеру и накрыв одеялом, соорудила подобие навеса для пони. Сухие ветки горели, не чадя. Наше пристанище мало-помалу прогрелось, и можно было насладиться и светом, и теплом.
На сей раз пришлось обойтись без постели из еловых ветвей, но меня это не огорчило, поскольку каменный пол возле костра был гораздо теплее снега. Жослен расстелил там шкуры и одеяла, которых благодаря запасливым скальдам теперь имелось в избытке. Мы сели рядом и поужинали похлебкой из вяленой оленины, тоже захваченной в том бою и в немалом количестве – хвала кладовым Селига.
Закончив ужинать, я вычистила котелок и набрала в него снега, чтобы растопить и согреть на огне, подбросила дров в костер. Взяла мех меда, который Жослен не опустошил, и туесок с бальзамом, найденный у одного из скальдов. Аккуратно промыла горячей водой порез на щеке Жослена и рану на его голове, а затем вытерла тряпицей, смоченной в меду.
– А я все удивлялась, зачем ты сохранил этот мед, – улыбнулась я, когда он скорчил гримасу. – Предусмотрительно.
– Не за этим. – Кассилианец снова сморщился, когда я промокнула порез у него на щеке. – Подумал, что тебе может пригодиться. Скальды пьют его, чтобы не замерзнуть.
– Правда? – Я отпила глоток. На вкус напиток и вправду походил на забродивший мед и приятно обжег мое горло. По телу разлилось тепло, и мне стало почти что жарко. – Неплохо. – Я села на пятки и уставилась на Жослена. – Итак, насколько тяжелы раны, которые ты скрываешь?
Он криво ухмыльнулся в свете костра.
– Так очевидно?
– Конечно. Не будь идиотом. – Уже ласковее я попросила: – Дай взглянуть.
Он молча задрал куртку, и у меня перехватило дыхание. Торс пестрел синяками и ссадинами, шерстяная туника под меховой накидкой задубела от темной крови, которая все еще сочилась из раны на левом боку в ладони от бедра.
– Жослен, – я закусила губу, – надо зашивать.
– Дай-ка мне мех. – Он запрокинул голову и сделал большой глоток. – Я взял швейный набор у одного из ребят Селига. Там, в сумке.
Я не хирург и не швея, и пока я ковырялась, Жослен прикончил почти весь мед. Черные стежки вразнобой протянулись через бок, но рану я зашила.
– Вот, держи, – он протянул мне мех, когда я вытянулась рядом, вконец измочаленная. – Ты отлично справилась, с честью перенесла все тяготы пути. Федра…
– Тс-с. – Приподнявшись на локте, я прижала пальцы к его губам. – Жослен, не надо. Не хочу об этом говорить.
Замолчав под моим прикосновением, он моргнул. Тогда я убрала руку и приникла к его рту своими губами.
Не знаю, зачем я это затеяла. В тот момент я ни о чем таком не думала, вообще ни о чем не думала. Мои распущенные волосы завесой скрыли наши лица. Жослен послушно приоткрыл рот под моим нажимом, и наши языки соприкоснулись, пока только кончиками, ласково и робко. Его руки заскользили по моим бокам, и я поцеловала его крепче.
Огонь горел без присмотра, лошади вздыхали и чихали возле входа в пещеру, и их сонное фырканье и редкий перестук копыт были единственными звуками, сопровождавшими нашу любовь. Следовало ожидать, что Жослен будет действовать неуверенно – как кассилианец и девственник, – но он усваивал каждый мой жест с горячим интересом, подхватывая мои дары с трепетным воодушевлением. Он погладил меня по спине, и я заплакала – такая безраздельная любовь таилась в его прикосновении – и в поцелуе распробовала соленый вкус собственных слез. Прежде мне не доводилось выбирать самой. Когда Жослен вошел в меня, я вздрогнула от восторга, и он заботливо отстранился, но я вновь с силой притянула его к себе и полностью растворилась в своем избраннике.
Только в конце я слегка отодвинулась, чтобы посмотреть в его лицо над собой, такое ангелийское и любимое. Лицо моего избранника. Он вскрикнул, изливаясь, – удивленно и восторженно.
Потом поднялся, отошел и уткнулся лбом в стену.
Лежа на шкурах у огня, я следила за ним взглядом, и мое сердце пронизывала странная боль. Жослен, мой кассилианец, мой защитник, прекрасный атлет, чье совершенное тело тяжко изранено на службе мне. Последние события не укладывались у меня в голове, особенно то, что мы вместе блаженствуем здесь, в уютной пещере, живые и обнаженные, а не замерзаем на ледяном ветру, истекая кровью.
– Давай считать, что все это нам снится, – вслух сказала я. – Жослен, представь, что мы просто спим, а завтра проснемся.
Он повернулся ко мне, нахмуренный и мрачный.
– Федра… Я служитель Кассиэля. Я не могу цепляться за свои обеты, пусть даже по крайности нарушил их все, и одновременно поступать вопреки им. Без силы, без поддержки обетов, которые мне прививали с детства, я не выдержу и просто сломаюсь. Понимаешь? Без них от меня ничего не останется!
– Да. – Глаза защипало от слез, но я сдержалась. – Думаешь, я смогла бы продержаться в этом аду, не будь я служительницей Наамах и избранницей Кушиэля? Я тебя понимаю.
Жослен кивнул и сел рядом со мной на импровизированной постели.
– У тебя опять кровь идет. – Я пошарила в сумке в поисках чистой тряпицы, сложила ее в несколько слоев и прижала к ране на боку Жослена, стараясь не смотреть ему в глаза. Теперь прикосновения к его горячей коже воспринимались по-новому.
– Я думал… – начал Жослен, но запнулся и откашлялся. – Значит, не только боль доставляет тебе удовольствие. Не знал.
– Нет. – Я подняла на него взгляд и невольно улыбнулась, умилившись его виду: серьезный и неуверенный, нагой и избитый, с пшеничными волосами, заплетенными в скальдийские косички. – Ты так думал? Я нахожу отраду и в искусстве Наамах, а не только под бичом Кушиэля.
Кассилианец протянул руку, коснулся камня Мелисанды, все еще висевшего на моей шее, и тихо предположил: