Страница 23 из 121
Должно быть, это прозвучало зло и безжалостно, но в глубине души я Жослену сострадала. А злилась, потому что очень боялась. В некоторых обстоятельствах кнут действует вернее пряника. Звеня цепями, кассилианец снова встал на колени, трясясь и глядя на меня красными глазами, в которых стояли слезы.
– Это так тяжело, Федра, – умоляюще протянул он. – Помоги мне Элуа, как же это тяжело!
– Знаю, милый, знаю, – прошептала я.
Селиг вышел за дверь и что-то сказал охраннику. Я не расслышала, что именно, а через несколько минут хмурый тенн вернулся с деревянной миской полной бульона. Селиг кивнул и протянул ее Жослену.
– Ешь, парень, – приказал он на своем примитивном ангелийском. – И живи.
Кассилианец принял посудину трясущимися руками. Когда Вальдемар приподнял шкуру на двери, чтобы я вышла, я оглянулась и увидела, как Жослен поднес миску к губам.
«Он выживет, – с облечением подумала я. – И у меня прибавится шансов уцелеть».
После этого Жослен перестал отказываться от еды и заметно окреп, хотя на его руках – особенно на запястьях, где крепились кандалы, – появились язвы. Они зудели и доставляли ему немало страданий, но Жослен использовал их как повод откладывать в долгий ящик занятия с Селигом. Немало заплатив золотом за сохранение жизни строптивого ангелийского жреца-воина, Вальдемар прислушался к моим мольбам и позволил мне раз в день навещать Жослена, справедливо рассудив, что раз он под моим нажимом выбрал жизнь, то мое присутствие укрепит его в этом решении. Теперь король убедился, сколь значим для кассилианца обет меня защищать.
Ах, как же я ждала этих посещений, ждала каждый день. Селиг был поглощен делами и поэтому приставил мне в сопровождение Белого Брата. По счастью, Жослен не успел показать, что уже неплохо овладел скальдийским языком, и наши разговоры на ангелийском не вызывали подозрений, а в отличие от Селига, ни один из его теннов нашего языка не знал.
Замыслить побег мы не могли просто потому, что селение слишком хорошо охранялось. Но мы много говорили о необходимости выжить и помогали друг другу не падать духом.
Терпение Селига было не безграничным, и вскоре он устал ждать, пока руки Жослена заживут, и прибег к помощи жреца Одина, который также занимался и целительством.
– Честно говоря, – признался Вальдемар мне ночью, – мне любопытно, как Лодур оценит тебя. Он старейший из моих учителей, и я высоко чту его мудрость.
Стоит добавить, что к тому времени растущее недовольство скальдов моей будто бы сладкой жизнью при Селиге внушило им уверенность, что я ведьма, специально засланная из Земли Ангелов, чтобы околдовать их правителя. Красное пятнышко в моем левом глазу варвары рассматривали как тому доказательство – несомненный признак черной природы.
Селиг лишь посмеивался над этими досужими выдумками.
– Они и про мать Лодура когда-то говорили, что она ведьма и способна вылечить любую рану, смертельную или нет, но только если раненый ей приглянется. На самом же деле она была умелой целительницей, совсем как ты умелая… в других занятиях.
Не помню дословно, что я на это ответила, но скорее всего как-то ему польстила. Изредка я отваживалась на дерзость, но в основном все же старалась говорить хозяину то, что ему хотелось слышать. И из того же послушания поехала с ним и двумя Белыми Братьями к Лодуру Одноглазому на маленьком пони, подобранном специально для меня.
Впервые я увидела скальдийского жреца-целителя – жилистого тощегрудого старика – стоящим по колено в снегу в меховом жилете нараспашку. Его волосы были седыми и всклокоченными. Одной рукой он опирался на посох, а на кулаке другой держал ворона. Издалека казалось, будто Лодур беседует с птицей, но когда мы подъехали поближе, ворон сорвался и улетел. Тогда я сочла это скальдийской магией, но позже узнала, что целитель вылечил птице сломанное крыло и так приручил ее. Старик, не удивившись, обернулся к нам, и я увидела повязку на его правом глазу – вот почему его прозвали Одноглазым.
– Вальдемар Берундсон, – спокойно произнес он; до того я ни разу не слышала, чтобы короля скальдов величали по отчеству. Обычно его называли Селиг или Благословенный, словно таково было его имя от рождения.
– Я привел к тебе Фэй-дру но Дэй-лоне из Земли Ангелов, учитель, – уважительно представил меня Селиг. Спешился и поклонился старику, а я повторила его движения, заметив, что и тенны сделали то же самое. – Ее одноплеменник страдает от язв, которые почему-то никак не заживают.
– Эхм. – Лодур пошел по снегу нам навстречу, двигаясь с проворством, неожиданным в столь преклонном возрасте. Его единственный глаз был пронзительно-синим, но сам взгляд не показался мне недобрым. В отличие от других скальдов, жрец не носил бороды, и сизая щетина едва пробивалась на дубленом загорелом лице. – Небось тебе нравится гладкая кожа, а? – Он перехватил мой взгляд и с ухмылкой погладил себя по подбородку. – Когда-то я встречался с девушкой, которой было по нраву чистое лицо, да так и привык бриться.
Мне встречались множество священнослужителей, но ни один не походил на этого. Я что-то пробормотала в ответ.
– Неважно, – отмахнулся Лодур и деловито ощупал меня сверху донизу крепкими, сухими ладонями. Я ошеломленно замерла на месте. Селиг, казалось, ничего не имел против самоуправства старика. – Ангелийка, да? – Он уставился на меня своим единственным глазом, задумчиво изучая мое лицо. Его обнаженная грудь была розовой; казалось, он не чувствовал холода. – А это как называется? – указал он на мой левый глаз.
– Стрела Кушиэля, – тихо ответила я.
– Значит, ты отмечена богами. Вроде меня, да? – Лодур засмеялся, тронув повязку на своем глазу. – Меня зовут Одноглазым, как и Всеотца. Знаешь эту историю?
Да, я знала, поскольку в селении Гюнтера довольно часто пели это сказание. Я даже помнила слова.
– Всеотец Один отдал свой глаз, чтобы Мимир дозволил ему выпить из своего источника, – кивнула я. – Источника мудрости.
Лодур захлопал в ладоши, сунув посох под мышку. Тенны Селига что-то пробурчали.
– А вот что случилось со мной, – завел он нараспев. – Будучи глупым учеником, я выколол себе глаз и принес его в жертву, надеясь сподобиться мудрости, как Один. Знаешь, что тогда сказал мне наставник? – Я покачала головой, и Лодур склонился к моему лицу, не сводя с меня взгляда. – Он сказал, что так я познал одну, но наиважнейшую мудрость: богов не подкупишь. Эх, каким же дурнем я был! – Он хохотнул, вспоминая тот далекий день. Только скальд мог смеяться над подобной историей. – Но с тех пор я поднабрался ума-разума, – добавил он.
– Учитель… – начал было Селиг.
– Знаю, знаю, – перебил его Лодур. – Язвы. И еще ты хочешь узнать, что я думаю об этой девушке. Что тебе сказать, Вальдемар Берундсон? Ты греешь на своей груди копье, брошенное ангелийским богом, и спрашиваешь моего мудрого совета? Да это все равно что просить немого растолковать дорогу глухому. Бестолку. Схожу-ка я лучше за травами.
Селиг хмуро прищурился на меня. Я изо всех сил сохраняла самообладание, ошеломленная не меньше него. Я привыкла считать себя жертвой Кушиэля, отмеченной его божественной любовью, как проклятием. Считать же себя его оружием было мне внове и очень волнительно.
Старик принес свои травы и вскочил на коня позади Селига ловко, словно мальчишка. Через величественный лес мы вернулись обратно в селение. Лодур что-то пришептывал себе под нос и изредка напевал, но никто другой не произнес ни слова. Лоб Селига прорезали глубокие задумчивые морщины.
У хижины жрец-целитель трижды стукнул посохом на пороге и громко произнес заклинание, прежде чем шагнуть внутрь. Казалось, он освежил затхлый воздух в лачуге, принеся с собой свежий аромат снега и сосновых игл. Жослен очнулся от кассилианской медитации и во все глаза уставился на Лодура.
– Похож на юного Бальдра, а? – походя сказал старик Селигу, сравнив Жослена с коварно убитым богом весны и света, которого скальды считали самым красивым из своих богов. – Что ж, показывай свои язвы, парень. – Лодур присел на корточки рядом с пациентом и осмотрел припухшие ранки на его кистях и запястьях, потрескавшиеся, сочащиеся сукровицей и незаживающие. – Ха, одно из снадобий моей матушки вылечит эту ерунду в два счета!