Страница 22 из 121
Хедвиг кивнула и, шмыгнув носом, отвернулась.
Потом Кнуд проводил меня в большой чертог, прихрамывая после ударов, которые он снес, заступившись за меня, и на прощание поцеловал мне руку, выбрав место, где нас не видели тенны Селига. Не настолько осторожная, я взяла лицо Кнуда в ладони и поцеловала его в лоб, про себя молясь Элуа, чтобы этот скальд вернулся с грядущей войны целым и невредимым. Благословенный Элуа, читающий в сердцах, не мог меня не понять. «Люби по воле своей», – думала я, глядя, как Кнуд поспешно хромает в сторону лагеря с сияющей улыбкой на невзрачном лице. Иешуа бен Иосиф, от чьей крови родился Элуа, просил своих последователей возлюбить их врагов – в тот день я отчасти поняла, что он имел в виду.
Но для меня было немыслимо возлюбить их всех.
Жослен нигде не показывался. Я осмелилась спросить о нем Вальдемара Селига, вернувшегося вечером усталым после трудного дня. Он коротко ответил, что Жослен в безопасности, не оставив мне иного выбора, кроме как поверить ему на слово.
Только спустя трое суток я снова услышала о кассилианце, и за это время мне стало совершенно ясно, что в селении Селига меня не приняли и не примут. Его тенны неустанно следили за мной с похотью и презрением во взглядах, женщины же откровенно меня ненавидели, и ни те, ни другие даже не пытались скрывать свои чувства, не стесняясь присутствия самого Селига. Только дети поначалу относились ко мне как к своей. Вспомнив способ, которым Алкуин очаровал малышей в Перринвольде, я заплела нескольким косы, перевязав их, правда, не лентами, а обрывками веревок и шкур. Ребятишки пришли в восторг – всем детям нравится, когда им уделяют внимание, – но потом я увидела, как женщины, злобно на меня косясь, быстро распустили те косы под шумные протесты своих отпрысков, и больше уже не тратила силы на то, чтобы расположить к себе местных варваров.
Селиг все это наблюдал, но не хотел понять, почему его люди так меня невзлюбили. Возможно, он пытался смягчить всеобщую враждебность, когда делал комплименты моей внешности или умению прислуживать, но скальды расценивали его похвалы как возвеличивание меня над ними, и от этого их ненависть только крепла.
А еще Вальдемар старался держать меня поблизости от себя, что тоже накаляло обстановку. Я очень обрадовалась, когда он поручил мне хотя бы приблизительно воссоздать скальдийский алфавит Дидимуса Понта. Это занятие позволяло мне длительное время отсиживаться в королевских покоях вдали от злобных взглядов. Иногда Селиг привлекал меня, чтобы вместе поработать над картами Земли Ангелов, исправляя и уточняя их, насколько было возможно. Признаюсь, что при каждом удобном случае я изобретательно лгала и горжусь этим, поскольку сбить с толку противника – тоже способ защитить мою родину. Но когда Вальдемар попросил меня обучить его ангелийскому языку, я не осмелилась водить его за нос. Если бы он узнал об ошибках в картах, то мог бы списать их на мое невежество, но по части владения родным языком подобного оправдания у меня не имелось.
Ночами же мы плодотворно трудились, постепенно осваивая «Три тысячи радостей». Тут нет смысла вдаваться в детали – для интересующихся ласки и приемы подробно описаны в книге. Я знала все из них, которые положено выполнять женщине, – даже не предусмотренные каноном Дома Кактуса. И я щедро делилась своими познаниями с Селигом, хотя некоторые услаждения он отвергал, сочтя их недостойными скальдийской мужественности.
На четвертый день Вальдемар, хмурясь, сообщил:
– Жуслин Фирьой уже несколько дней не ест. Пожалуй, тебе следует с ним повидаться.
Сердце заколотилось: разлуку с кассилианцем я пережила спокойно, веря, что он в безопасности и здоров, пусть и в заключении. Я спешно накинула свой меховой плащ и вместе с Селигом отправилась к Жослену.
Его держали в маленькой хижине чуть поодаль от большого чертога, вроде бы принадлежавшей резчику по дереву. Один из Белых Братьев охранял узника, сидя перед натянутой в дверном проеме шкурой и скучающе играя с кинжалом. Завидев нас, он вскочил.
Внутри оказалось холодно и грязно – воздух согревала только крохотная жаровня, в которой еле тлели несколько углей. Еще там имелись соломенный тюфяк и одеяло, но Жослен стоял на коленях на голом полу, скрестив руки и дрожа. Его руки и ноги были закованы, а цепь от щиколоток тянулась к ввинченному в пол железному кольцу. Она была достаточно длинной и не помешала бы воспользоваться тюфяком, так что Жослен, судя по всему, сам предпочел усугубить свои лишения.
Выглядел он ужасно: лицо осунулось, щеки запали, губы потрескались, волосы засалились. Селиг прислонился к стене, а я подбежала к узнику, опустилась перед ним на колени, вгляделась в изможденное лицо и по-ангелийски сказала:
– Дурак! Что ты, по-твоему, делаешь?
Кассилианец поднял голову, его глаза были налиты кровью.
– Я нарушил обет, – хрипло прошептал он. – Я обнажил меч, чтобы убить, когда твоя жизнь смертельной опасности не подвергалась.
– Благословенный Элуа! И всего-то? – Я села на пятки и спрятала лицо в ладони. Вспомнив о Селиге, опустила руки и посмотрела на него. – Милорд, Жослен раскаивается, что поступил неправильно, учинив смертоубийство, – пояснила я на скальдийском. – Таким образом он искупает свою вину.
Селиг понимающе кивнул.
– Скажи ему, пусть живет, – сказал он. – Я уже заплатил золотом за жизни убитых им воинов и тем самым с лихвой искупил его вину. И я хочу, чтобы он научил меня своим боевым приемам. – Вальдемар на секунду замолчал, подбирая слова, и медленно повторил то же самое для Жослена на каэрдианском.
Тот рассмеялся, да так, что я испугалась – смех был безудержным и полубезумным.
– Господин меня одолел, – по-каэрдиански же ответил он Селигу. – Зачем победителю учиться бесполезным приемам, которые мне известны?
– Потому что я не считаю себя победившим – ты ведь не собирался со мной сражаться. Ты дал мне клятву и не ожидал, что я на тебя нападу, – логично ответил Селиг. – В иной ситуации не исключен и иной исход.
– Я не могу научить его драться по-кассилиански, – обратился Жослен ко мне на ангелийском, качая головой. – Я слишком много раз тебя подводил. И опять нарушил свой обет. Лучше мне умереть!
Я покосилась на Селига и тут же вперила яростный взгляд в ужасного глупца.
– Сколько раз тебе нужно напоминать, что ты всего лишь человек, а, Жослен? Ты вовсе не возрожденный Кассиэль! И ты принес мне клятву, а сейчас мне, как никогда в жизни, нужна твоя помощь! – Я встряхнула его за плечи, повторяя слова наставника: – Помнишь, что сказал тебе Делоне? «Попасть впросак, но продолжать сражаться и победить – это более сложное испытание, чем любая учебная схватка. Убери свой меч. Пусть он и дальше мне служит».
Жослен снова рассмеялся, на этот раз горестно, и шумно выдохнул.
– Не могу, Федра, клянусь, не могу! Мне даже убирать нечего – меча у меня больше нет. – Он поднял глаза на Селига, по-прежнему стоя на коленях. – Простите, господин, – произнес он на каэрдианском, – я недостоин жить.
Тогда я разразилась ругательствами на всех трех знакомых ему языках и толкнула Жослена так, что он покачнулся и под тяжестью кандалов завалился набок, глядя на меня с открытым ртом.
– Да проклянет тебя Элуа, кассилианец, если это и есть предел твоей храбрости! – напустилась я на него уж не помню на каком языке. – Если мне повезет выжить, клянусь, я напишу префекту твоего ордена, как куртизанка из Двора Ночи послужила Элуа лучше, чем воин из Братства!
Не знаю, как расценил мою пламенную тираду Селиг; я бы не посмела взглянуть на него, даже если бы об этом подумала, но в тот момент эта мысль просто не пришла мне в голову. У Жослена не хватило сил быстро подняться, но он нахмурился, услышав мое страстное воззвание.
– Ты не посмеешь! – возмущенно возразил он, пытаясь встать на колени.
– Ха, а ты попробуй, останови меня! – Я поднялась на ноги и сверху вниз припечатала его последними словами: – Раз поклялся, так не скули, а служи и защищай, кассилианец!