Страница 79 из 106
— Мама! Наши! — выкрикнул с порога Максим. — Говорят, всех фрицев поубивали возле села, а которые сидели в том доте, где я козу пас, в плен взяли.
— В плен? — не сразу поверила мама. Не укладывалось у нее в голове, чтобы фашистов брали в плен. До сих пор только наши мученики страдали по лагерям. А тут — фашисты!.. Может, и правда, свет переменился, и теперь наконец придет свобода?..
От этой новости лицо у матери засветилось, подобрело. Ловко орудуя ухватом, освещенная розовыми отсветами огня, она прислушивалась к звукам со двора. Где-то стреляли, слышались крики, бежали куда-то люди. Значит, пришла свобода, с печалью думала мать. Поздно явилась она, не смогла, не успела сохранить ей мужа. Но, слава богу, хоть пережили черные ночи нашествия. Максим сидел на лавке возбужденный, разговорчивый, и веяло от него весенней оттепелью, степными ветрами. Дрыгая ногами, рассказывал матери, как выглядят красноармейцы. У них два пулемета, автоматы с круглыми дисками и гранаты маленькие, удобные, как из глины слепленные.
— А куда же пленных-то подевали? — поинтересовалась мать.
— Заперли в амбаре, я сам видел, как их туда затолкали. А они такие понурые, один носом шмыгает, другой плачет…
— Ох, Максимушка, не довелось бы и нам поплакать за эти слезы, — по-своему оценила ситуацию мать. Она будто сердцем чуяла, что на этом их горе не закончилось. — Как-то слишком быстро вскочили наши в село. Помоги им бог!..
Утро следующего дня выдалось на редкость веселым и просторным. Небо будто умылось после зимних вьюг, засияло теплой лазурью. По хатам разместились советские бойцы, весело скрипели колодезные журавли, слышался звон ведер, перекликались женщины. Больше всего радости было у пацанов, у которых появились новые друзья — солдаты. Там стайка ребятишек окружила усатого бойца, разбирающего автомат, в другом месте долговязый сержант рассказывал малышне о тяжелых схватках с фашистами, о том, как жгли наши пехотинцы вражеские танки, расстреливали гадов. Теперь враги уже не те, что перли напролом в сорок первом, горланили песни, плевали в колодцы, поджигали крыши, гоняли на мотоциклах, как черти. Нынешние действуют больше с оглядкой, шарахаются от каждого куста, прижимаются к своим бронетранспортерам. Переколошматили их под Москвой, под Сталинградом, на Курской дуге.
Появился лейтенант, совсем еще молоденький офицер в короткой шинели, туго перепоясанный ремнем, в сапожках с невысокими, в гармошку, голенищами. Подозвал к себе двух бойцов и приказал им пройтись за селом: не видно ли где поблизости фрицев? Что творится на шоссе? Бойцы взяли в руки оружие — один винтовку, другой автомат — и двинулись огородами на леваду. Максиму приспичило увязаться за ними. Догнал их уже за колхозным двором.
— Можно, я с вами? — спросил у долговязого сержанта, который так интересно рассказывал про свои походы.
Разрешил. Втроем пошли тропкой по прошлогоднему картофельному полю, через балку, мимо колхозного сада, мимо пасеки. Земля была рыхлая, липкая, снег только-только сошел, во впадинах белели полоски потемневшего льда. Небо звенело чистотой. Уже и первый жаворонок взвился в синеву, и ему было радостно, что скоро закончится война, замолкнут выстрелы, в полях появятся мирные люди, и будет кому воспевать хвалу.
Сразу за селом начиналась грунтовая дорога, что соединяла его с сахарозаводом. Там стоял большой фашистский гарнизон, и в ночной тишине слышалось рычанье танковых моторов. А может, и там уже наши? И во всех ближайших селах тоже? Может, по всей округе люди празднуют освобождение, веселятся, встречают краснозвездных бойцов?.. Сержант присел на пенек, вытащил кисет, украшенный красной вышивкой, скрутил себе козью ножку, закурил не торопясь, весело поглядывая на Максима.
— А отец твой где? — поинтересовался больше по привычке, поскольку мужчин на селе не было: кого в самом начале забрала война, кто ушел в партизаны.
— Мой папа воюет, — уверенно ответил Максим.
— Значит, скоро будет дома, — отозвался второй боец, молодой, белобрысый, немного похожий на цаплю в своих обмотках, накрученных до самых колен. — Глядишь, генералом вернется, — добавил он с шутливой серьезностью и стал пристально разглядывать далекий горизонт и невысокие посадки вдоль грунтовой дороги.
Что-то тревожное, наверное, таилось в холодной дали, в волнистой линии горизонта, в голых посадках, в сторожкой тишине, что висела над землею огромным стеклянным колоколом. Казалось, тронь ее, и вся она тут же разлетится на осколки, и загремят мощные обвалы, и снова станет страшно. Максим с невольным испугом взглянул на сержанта. Тот, однако, спокойно курил свою самокрутку. Винтовка стояла у него между колен буднично, мирно, даже как-то по-деревенски, и на душе Максима от этого снова сделалось тихо и мирно.
Он уже хотел было сесть на сухой островок травы у пенька, хотел о чем-нибудь спросить у бывалого воина или рассказать самому про то, что делалось тут, у них, на протяжении двух лет оккупации, когда страшно было ходить по улицам, а фашисты и полицаи среди ночи вламывались в дома, требовали яиц, сала, картошки, и попробуй не дать — прибьют ни за что, выгонят на мороз. Правда, в последнее время в селе размещалась какая-то смирная, совсем нестрашная немецкая команда, старые дядьки в синих шинелях, которые чинили мосты, тянули телефонные провода. Ну, с этими еще можно было жить. Один заходил к ним, жаловался маме, что у него дома осталось двое киндеров, болеют, а жена умерла перед самой войной, и он не знает, как с ними быть… Но тут вдруг молодой боец с автоматом встревоженным голосом сообщил, что едут немцы. Сержант взял винтовку и поднялся. Он прищурился и долго смотрел в сторону сахарного завода.
— Разве это немцы? — бросил он небрежно. — Вечно ты, Семушкин, паникуешь… Просто подвода, а на ней сидит фриц.
— Два фрица, — поправил белобрысый Семушкин, глаза которого, наверное, были зорче.
— Ну, пусть два, — согласился сержант. — Глупой смерти ищут.
Он, не торопясь, клацнул затвором, медленно поднял винтовку и стал целиться. Медлительный, долговязый, в обтрепанной шинели, он водил перед собой стволом, и в движениях его не было ни воинственной злости, ни желания убить кого-то или защититься от нападения, а скорее чувствовалась рассудительность бывалого человека, трудового, привыкшего всякое дело делать тщательно, с умением. Заставила его судьба стать солдатом, и он подчинился ее велению. И Максим, еще до того, как грянул выстрел, понял, что пуля попадет в немца, и ему почему-то стало жаль того живого человека, обреченного, согнувшегося на подводе, будто он уже был не живым человеком, а мертвецом. Так и получилось. Ударил выстрел, тот, на подводе, схватился за живот и уткнулся лицом в передок телеги. В ту же минуту второй немец, напуганный выстрелом, соскочил на землю и, не соображая, что делает, побежал в сторону села, прямехонько на сержанта. Лицо его было серое, будто заклеенное бумагой, он размахивал руками, словно хотел оторваться от земли, ухватиться за что-то в воздухе. Ударил второй выстрел, и этот фриц свалился на пашню.
— Вот так мы вас встречаем, — незлобиво пробормотал сержант, повесил винтовку на плечо и двинулся первым в сторону подводы.
Убитые оказались связистами. Сзади на телеге была прикреплена катушка полевого телефона, с нее разматывался провод, извиваясь по земле ярко-зеленой змейкой, которая убегала в посадку, а там, наверно, дальше, до сахарозавода. Семушкин сказал, что связистов, видимо, послали не случайно. Скорее всего они должны были узнать, почему молчит гарнизон в этом селе. И, значит, им пока не было известно о его разгроме. Но теперь-то они узнают и оповестят об этом все окрестные воинские части. А дальше — известное дело: навалятся всеми силами, расколошматят.
— Ну и натворили мы делов! — сокрушенно закончил он. — Теперь-то уж точно нас раскроют.
— А ты хотел отсидеться тут до конца войны? — насмешливо отозвался сержант.
— Может, дождались бы своих… Глядишь, и фронт подошел бы… А теперь жди фашистскую сволочь.