Страница 78 из 106
Так куда же они едут?.. Фу ты, слава богу, свернули левее. «Москвич» проскочил мимо какого-то огороженного пустыря, перевалил через канаву и неожиданно остановился перед воротами стройки. Не то дом, не то завод, который никак не вылезет из нулевого цикла. Подъемный кран дремлет в стороне без дела. Кучей свален кирпич. Доски, арматура, ящики… Все в беспорядке, в пыли. И ни души. Повымерли все, что ли? Ага, вот и сторож ковыляет, старенький дед в брезентовом плаще. Таких рисуют на карикатурах в журнале «Перец». Даже традиционная шапка-ушанка на голове. Среди лета — шапка-ушанка! Ну и дедуля…
Однако со Скаргой они поздоровались так, будто были давними приятелями. Отошли в сторонку, о чем-то тихо разговаривая. Потом Скарга, словно вспомнив, подозвал к себе Николая Пшеничного.
— Так это он и есть, Василий Карпович, наш герой, — в прищуренных глазах Скарги затеплились не то смех, не то ирония. — Тот самый, что спасал вчера модельный цех.
Сторож уважительно кивнул Пшеничному, но видно было, что он не очень-то восхищался подвигом Николая. Наоборот, он придирчиво, с ног до головы, стал его разглядывать. Николай даже невольно втянул голову в плечи. И зачем было сюда ехать? Ну, стройка, ну, незаконченный объект, что тут можно увидеть?.. Было досадно, что подчинился приказу мастера и угробил на это столько времени. И настроение испортил, и планы на вечер загубил.
Сторож в брезентовом плаще повел их по разбитым колеям, мимо куч сваленных материалов, куда-то на задворки стройки. Остановились перед кирпичной кладкой, которая едва-едва доставала Николаю до плеча.
— Так это ты, значит, у нас огня не боишься? — неожиданно приветливо спросил старик у Пшеничного.
— Вы же знаете… — пожал плечами Николай.
— Что я знаю, то мое дело, сынок. А вот ты, наверно, знаешь не все. Не знаешь, к примеру, что эта стена уже второй год не двигается с места. Вот какую подняли, такую и оставили.
— Почему? — искренне поинтересовался Николай, уловив в словах сторожа едва прикрытый укор.
— А потому, что весь кирпич, все материалы твои дружки разворовали.
Это было уже как удар, как обвинение. Глаза сторожа сухо впились в Пшеничного.
— У меня таких дружков нет, — смутился Пшеничный и оглянулся. Кирпичная кладка тянулась далеко, кое-где уже была выщерблена, кое-где развалилась, запущенная и никому не нужная.
— Есть у тебя такие дружки, — твердо возразил сторож. — Вот они и держат меня на охране. Два года охраняю черт-те что.
Потом они еще ходили по другим участкам, разглядывали залитые водой котлованы, толклись возле проржавевшего крана. Сторож что-то бормотал себе под нос, Скарга молча хмурился. Николай не знал, что ему говорить. Здесь велось строительство заводского профилактория. У самого лесного массива, рядом с озером, в тишине, в глуши давно уже должен был вырасти дом отдыха для рабочих, для друзей Николая, для него самого. И вот все пропадало, все гнило, все покрывалось ржавчиной. А у деда-сторожа серели от безнадежности глаза, и шапка-ушанка так комично сидела набекрень на его маленькой высушенной голове.
Назад возвращались не торопясь. Скарга был задумчив. И, по-видимому, уже не знал, что делать дальше. Его силы иссякли. Николай понял его замысел: это была не просто поездка для развлечения. Старик хотел ему многое сказать, а точнее — показать. Вот, мол, все то, что есть и что должно было быть, но не сбылось из-за твоих друзей-собутыльников. А все вместе вы — дружки Кушнира, собутыльники Кушнира, исполнители махинаций Кушнира, все вы — винтики в гигантской машинерии взаимосвязей, дружеских контактов, товарищеских взаимоуслуг, списков, звонков, вечеринок, гульбищ на лесных заимках… И есть в этой машинерии некое скромное место и для тебя, Николай. Да все это он и сам чувствовал. Ему бы давно следовало понять. И работа повыгодней, и зарплата побольше, и стенд с твоей фотографией, и поцелуи в избушке лесника над озером. И жгучие, бесстыжие слова: «Не бойся, Пшеничка…»
Они зачем-то подъехали к заводским воротам. Николай чувствовал себя усталым и измученным, в голове стоял туман, и мысли путались. Однако не хотелось спорить с дедом. Завод так завод, «Москвич» так «Москвич»… Прошли через проходную. Старику везде открыта дорога, пропускают его свободно. Вахтерша почтительно склонила перед ним голову. Пшеничный миновал металлическую вертушку и только тут почувствовал, что ему полегчало. Он был дома. На своей территории. В своем царстве.
— Пойдем, — пригласил его Скарга и почему-то показал не в сторону цехов, а налево, к заводоуправлению. Уже вечерело. Высокие окна дышали сонной темнотой, там не было ни души, работа в заводоуправлении уже закончилась.
Они поднялись по крутой лестнице. Скарга повел Николая какими-то переходами, открывая двери, заглядывая в комнаты, внимательно читал таблички на них.
— Долго нам тут бродить? — не выдержал, наконец, Пшеничный.
— Пришли, — ответил Скарга.
Он открыл высокую дверь, похожую на ворота в храм. За дверью был большой зал. Николай прочитал надпись на красной доске: это был музей заводской славы, недавно открытый и поэтому еще мало кому известный. Николай рассматривал стенды, диаграммы, фотографии на стенах, высоко под потолком — модели самолетов, аэростатов. Даже дирижабль висел в углу. Для чего их тут разместили, сказать было трудно, разве что для демонстрации давней продукции завода, который когда-то работал и на авиацию, и на химию, и на оборону.
Про оборонные дела говорилось больше всего. Каждый стенд напоминал, что в великой всенародной войне против фашистов завод сыграл значительную роль. На фронт пошло столько-то, в подполье боролось столько-то, пали смертью храбрых столько-то, героев столько-то… Николай ходил от стенда к стенду, долго всматривался в снимки, в грамоты, приказы, письма, в пожелтевшие фотографии.
И вдруг неожиданно увидел… Не сам увидел, Скарга ткнул пальцем.
— Вот он.
На Николая смотрели мертвые глаза. Трудно было понять, что это такое. И почему на снимке — взрослые мужчины и рядом с ними, на табуретке, стоит мальчик, и рот у него раскрыт будто в немом крике, и лицо одеревенело в гримасе отчаяния.
— Их должны были вешать, — сумрачно сказал Скарга.
Снимок был явно немецкий, сделанный «лейкой». Фашисты часто фотографировали осужденных на смерть, оставляя снимки себе на память. Пшеничному стало нехорошо. Снимок загипнотизировал его. Этот взгляд мальчика под виселицей пронзал его насквозь.
— Кто это? — приглушенно спросил Николай.
— А ты присмотрись.
— Мальчик-то… маленький совсем…
— Этот мальчик спас свое село от фашистской расправы, — тяжело и одновременно вроде бы с гордостью сказал Скарга. — И зовут его Максим Петрович Заремба…
21
Шел сорок четвертый год. Максиму набегала тогда восьмая весна. К ним в село, оккупированное фашистами, вошли первые советские части. Собственно, даже не части, а так, человек сто пятьдесят… Все они были молодыми парнями — уральцы, веселый народ. А когда хоронили их, в живых осталось только шестеро.
Почему погибли? Потому, что приняли неравный бой с немцами. Что воевали отчаянно и были бесстрашными. И еще потому, что шла тяжелейшая война… Одним словом, из ста пятидесяти остались только шестеро.
Это была разведрота, которая прорвалась в глубокий немецкий тыл. К несчастью, немцам удалось закрыть прорыв, и разведчики оказались в западне.
Максим в долгополом, обтрепанном кожухе, в резиновых чунях вбежал в хату, где мама что-то стряпала к ужину. Жили без отца — как ушел он в сорок первом в армию, так с тех пор не было о нем никаких вестей. Мама надеялась, что он, может быть, попал в плен, хотела его спасти, выкупить у охранников, как это иногда удавалось другим женщинам-солдаткам. Искала по лагерям военнопленных, сотни километров исходила, где только ни побывала, даже до Хорольских ям под Харьковом добралась — все напрасно. Кому-то везло, а ее Петра никто не видел. Скорее всего сложил голову в первых боях, и в безымянной могиле тлеют его кости.