Страница 68 из 68
Под крылом неторопливо проплывал поселок. Высота стерла с его мостовых рытвины и ухабы, выпрямила стены и приподняла крыши строений, растворила в золотистой прозрачности воздуха следы надвигающегося распада. С высоты Октябрьск казался местом умиротворения страстей, отгородившимся твердынями таежных массивов от всяческой суеты.
Но Раисе уже невозможно было поверить в эту иллюзию, равно как и забыть о том, что пару дней назад там, внизу, ее визгливый телефонный звонок, ничего не изменив в расписании судеб, стал косвенной причиной смерти странного человека, алкоголика, невежды, сумасшедшего философа и убийцы Сергея Репина. При этом Раиса не могла отрицать, что перечисленные качества, вопреки здравому смыслу, не помешали ей влюбиться в такое чудовище.
Провожая взглядом уплывающий под брюхо самолета поселок, она думала о том, что дурацкий Репа, прежде чем уйти из ее жизни, словно вампир — сам, возможно, того не желая — высосал из возлюбленной, нет не кровь, а нечто даже более важное и необходимое для дальнейшего существования — надежду. Но, как и подобает вампиру, он не только отнял, но и дал ей кое-что взамен, сделал причастной к своей тайне.
Теперь Раиса знала, что, сойдя с трапа самолета и, проехав на троллейбусе по знакомым улицам города, она вернется не домой, к полузасохшим кактусам; не к постылой работе в склочной бабьей редакции; не в оголтелую, проросшую острыми локтями ближних кутерьму свихнувшегося бытия. Она, Раиса, вернется в свое собственное маленькое, затхлое, напоминающее картофельный подпол Подземелье, которому, скорее всего, удастся в конце концов сожрать ее так же, как то, большое и страшное, сожрало следователя Репу. Или не следователя, а сыщика. Для журналистки это существенной разницы не составляло.
АН-2 лег на другое крыло, подставляя бок солнцу. По фанерной обшивке салона разбежались ослепительные блики. Сквозь иллюминаторы опустившегося противоположного борта Раисе стала видна подернутая дымкой, далекая поверхность земной тверди, на которой многочисленные гари не казались пугающими и выглядели, как черные лужи смолы, пролитой на мохнатый ворс лесного ковра. Пропаханные колеями лесовозные «зимники» черными змеями извивались между втянутыми в плечи земли головами сопок. Самолет парил над огромным, разметавшимся по окружности горизонта пространством, над побуревшим ежиком тайги, прошитым серебряными нитями горных ручьев, над сине-стальными лентами студеных, зажатых пригоршнями распадков речек. Неказистой, но сумевшей таки вырваться из цепких силков гравитации птицей самолет неторопливо плыл в вышине, и, казалась, в эту минуту в природе не существовало силы, способной вернуть его на землю.
Пожилая женщина, плотно прижатая к Раисе справа, несколько раз встревожено глянула на соседку, склонилась к ее плечу, участливо спрашивая о чем-то. Сидящий слева пожилой мужчина тоже забеспокоился, осторожно прикоснулся к Раисиному локтю, и сквозь рев двигателя она различила, что он спрашивает о ее самочувствии.
А что — самочувствие? Нормальное было самочувствие и, как всегда, не нуждалась она ни в чьих заботах, потому что… Но тут Раиса сообразила, что из ее глаз вовсю текут слезы, разрушая прелесть макияжа.
От этого она расстроилась еще больше. Слезы обильнее покатились по сморщившемуся как от кислятины лицу, мутными каплями повисли на подбородке, и, наконец, она разрыдалась в голос, чем произвела легкий переполох среди пассажиров. Люди поднимались с мест, стараясь узнать, нельзя ли чем-нибудь помочь женщине, не перенесшей воздушной болтанки. Их голоса вперемешку с ревом мотора звучали для Раисы сплошным встревоженным гулом, и она в ответ на заботу только кивала и терла глаза.
Но если бы Раиса попыталась объяснить причину своих рыданий, она вызвала бы у попутчиков еще большее недоумение. Ведь плакала она, горько сожалея о том, что этот полет не может продлиться вечно.