Страница 67 из 68
Мы прикинули: могла и придумать, чтоб мать не ругала за долгую отлучку и походы куда не надо. Но, на всякий случай, покрутились и выяснили, что компания та прохожая неподалеку видела завуча. Только кто ж на него подумать мог?! Тем более, все знали, что любит он одинокие прогулки в безлюдных местах. Ну, расспросили его, не видал ли какого злодея, и всё. Он, понятно, не видал. А теперь выясняется, что девочка углядела все же, кто ее схватил, и позже матери указала — на Григория Олконтовича! Но мать не сильно поверила, да и не захотела с педагогом такую бодягу заводить. Промолчала. Я-то думал, что маньяки в больших городах водятся. У нас-то откуда?! Выходит, ошибался. Страшные дела могли случиться. И оборотня Репин в Гришке не зря почуял. Да только не того.
— Вы меня утешаете или себя в чем-то хотите убедить? — спросила Раиса, и голос ее отчего-то дрогнул. — Моральное оправдание ищете: дескать, хоть и убили человека, да не без повода. Но откровенность за откровенность. Как ни странно, а Репина этого вашего я любила, так что какая мне разница… Всего хорошего. …Домой Логинов явился заполночь. Хотя никакие особенные надобности его нынче на работе не задерживали, он долго сидел у себя в кабинете, размышляя и окутываясь клубами сигаретного дыма.
Танюха, накрутившаяся за день, встречать его не вышла. Она давно научилась не просыпаться при позднем появлении мужа. Уверяла, что очень беспокоится, когда его по ночам где-то носит, но Николай — эгоист этакий — иногда, открывая дверь своим ключом и входя в уснувшую квартиру, чувствовал легкую обиду.
Логинов включил в прихожей бра, стараясь не шуметь, примостил на вешалку куртку, скинул обувь и на цыпочках проследовал в кухню.
Разогрев борщ, он после недолгого колебания достал из стенного шкафчика початую бутылку водки, плеснул себе в чайную чашку. Но за вкусным ужином как-то забылся и опомнился только тогда, когда жидкости в бутылке оставалось пальца на два.
Недовольный собой, но с чувством приятной расслабленности, Логинов вымыл посуду, погасил свет, так же на цыпочках прокрался в спальню, быстро разделся и заполз под одеяло.
Водка грела изнутри, теплым туманом клубилась в голове, гнала воспоминания о дневных дрязгах, навевала желания. Логинов прикинул, а не разбудить ли супружницу — ишь, рассопелась!
Но, пока он раздумывал, темнота стала размываться странным, белесым свечением, которое сочилось неведомо откуда, поглощало привычные очертания комнаты, затягивало желтый зрачок фонаря за окном, пока со всех сторон не проступили заплесневелые, размалеванные копотью стены не то подвала, не то заброшенного склада. Потянуло зябким сквозняком, скрипнула под ногой цементная крошка, перемешанная с грязью. …Коридоры тянулись один за другим, то причудливо переплетаясь, то вдруг разбегаясь в стороны, словно подземелье внезапно выпрямляло сжатые в кулак пальцы ходов. Под низким потолком плавали жидкие пряди дыма, которые медленно движущийся по лабиринту поток воздуха притаскивал откуда-то издалека.
Логинов, нисколько не удивляясь тому, что прямо из теплой постели перекочевал вдруг в такое странное место, шагал все дальше и дальше, пока не задержался у пролома в старой кирпичной стене. Что-то поджидало его там, за этим проломом.
Николай приблизился и заглянул в дыру. Он не понял, что там, за стеной: продолжение подземелья или какое-то другое, скрытое мраком пространство?
Разглядел только начало дороги, выложенной из бетонных плит. Дорога показалась удивительно знакомой и напоминала другую, тысячу раз хоженую, ведущую от служебной автостоянки к крыльцу Октябрьского райотдела милиции.
Николай, отвернувшись от пролома, медленно побрел дальше. Он откуда-то знал, что еще не раз вернется к этому месту.
40
Раиса улетала на вторые сутки после встречи с Логиновым.
Накануне, во второй половине дня, с «материка», из дальней суши задул вдруг тугой, устойчивый ветер, смахнул с улиц зыбкую морось, в считанные часы на клочки разодрал тучи и унес задавившую поселок непогоду через сопки к океану. К вечеру разлохмаченные комья небесной хмари трепыхались еще кое-где над окраинами, зацепившись за островерхий частокол тайги, но даже у приезжей журналистки уже не вызывало сомнений, что завтра летной погоде — быть.
И действительно, с утра над непросохшим аэродромом по-летнему ослепительно сияло солнце. От этого по обеим сторонам взлетно-посадочной полосы прибитая к земле бурая трава словно ожила и запоздало потянулась к обманчивому теплу. Впрочем, местные жители знали: нагрянувшему бабьему лету сроку отпущено день-другой, а потом уж заненастит до самых морозов. Возможно, поэтому авиаторы не стали дожидаться, когда грунтовое поле окончательно просохнет и, скорее всего, прикрыв глаза на свои строгие инструкции, приняли решение об отправке утреннего борта.
Раиса, стоя на крыльце аэробарака, прищурилась, ослепленная позолоченной голубизной октябрьского неба. Темноватая, несмотря на неистовство светила, глубина небосвода будто поддразнивала возможностью преодолеть всемогущее земное притяжение и взмыть ввысь без всяких пропеллеров и бензиновой вони. Где-то в оголившихся ветвях тополей свиристела беспечная пичуга, не помышлявшая, видно, улетать в теплые края. Темная стена тайги, маячившая по краям аэродрома, окутывалась там и сям зеленоватым дымом неувядающей хвои, то и дело полыхала неожиданными разноцветными вспышками слово подожженной солнечными лучами последней листвы.
Пребывая посреди этого благостного мерцания природы, Раиса подумала, что все случившееся с ней не могло быть ни чем иным, как тяжелым, пугающим сном, бесследно растворившимся в нарастающем блеске погожего утра. Но засевшие в груди холодные, острые осколки мешали поверить в спасительный обман, и она понимала, что искрящаяся под солнцем тайга хранит в своей потаенной глуби уродливые шрамы и черные плеши ожогов, а ее поруганное лоно, вполне возможно, вновь зачало и потаенно вынашивает новый противоестественный плод, сродни тому, что сгорел в пламени взорвавшегося погреба.
Напрасная, скорее всего, эта тревога без видимой последовательности обернулась в Раисиной голове нехитрым умозаключением о том, что человеческая душа — что бы она собой ни представляла — является частью всего сущего на земле, а потому корчится от творимого над ней насилия точно так же, как выловленная рыба на песке; как раздавленная лихим водителем собака, околевающая в дорожной пыли. Как тайга, бездумно оскверняемая потомком древней обезьяны, возомнившим себя венцом божественного творения.
При этом Раиса, горожанка до мозга костей, женским, а, вернее, материнским своим чутьем постигала, что тайга, как и душа — или наоборот, если угодно — умирает не сразу, в агонии изблевывая скверну и ядовитую желчь.
Но, как и большинство женщин, Раиса не любила долго предаваться отвлеченным философствованиям, а потому мысли ее, не меняя прежней тональности, переключились на более осязаемые предметы, от которых зависела дальнейшая жизнь, и тотчас в горле возник противный комок, предвещая близкие слезы.
Желающих улететь набралось немало, и возникли даже опасения по части грузоподъемности «кукурузника», важно маячившего начала взлетной полосы. Однако предстартовые тревоги оказались напрасными. Авиаторы, окончательно наплевав, по мнению Раисы, на технику безопасности, плотно набили тесный салон пассажирами вперемежку с багажом, и вскоре игрушечный самолетик, с грозным ревом, оттолкнувшись колесами от грунта, благополучно взмыл в пронзительно чистое небо и стал уверенно набирать высоту.
«Ископаемый» аэроплан, взяв круто в гору, упорно лез по прозрачному склону, будто и в самом деле надеялся достичь какой-то неведомой вершины.
Но это просто начинался обычный рейс на захолустной авиалинии, в котором доля риска уравновешивалась соответствующей долей везения; и в этой связи Раисе вспомнилась лаконичная пословица о том, кому везет на этом свете.
Выполняя вираж, самолет накренился, и Раиса, чувствуя, что заваливается на спину и глохнет от перепада давления, через плечо взглянула в расположенный у нее за спиной иллюминатор.