Страница 64 из 68
38
Колеса будто прилипли к асфальту, а пальцы — к резиновым рукоятям руля. Мотоцикл заупрямившимся ослом торчит посреди утонувшей во мраке улицы, заглохнув на веки-вечные, каким-то неведомым магнитом удерживая рядом с собой Василия Седых.
Тот и рад бы бросить чертову машину, но не может оторвать рук, схваченных невидимыми наручниками, от никелированных рогов.
Седых вдруг улавливает глухой стук, доносящийся со стороны ближайшего здания.
Хочется думать, что это просто кровь пульсирует в висках, но стук становится все громче и чаще, будто где-то неподалеку громадное свирепое животное — взбесившийся буйвол — бьет копытами об асфальт в приступе нарастающей ярости и нетерпения.
Грохот ударов становится оглушительным, и тогда до оперуполномоченного доходит, что это никакой не топот, а череда выстрелов, причем стрельба продолжается уже довольно давно.
Руки освобождаются как-то сами собой. Бежать, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого места, лишь бы оставить за спиной нарастающий гром. Но оперуполномоченный оказывается перед дверью подъезда, рука хватается за дверную ручку, и дверь, коротко взвизгнув, распахивается. Из открывшегося проема тянет ужасом и смертью. Боковым зрением Василий замечает возникшие справа и слева от него фигуры милиционеров. Они тоже не хотят входить в подъезд, но тускло светящийся прямоугольник затягивает всех троих, как дыра в безвоздушное пространство, и они, сталкиваясь и едва не сбивая друг друга с ног, вваливаются вовнутрь.
Седых не понимает, как в его руке оказался пистолет, но давит на спусковой крючок. Оружие дергается, и пули, ударяя в стену, выбивают из нее фонтанчики штукатурки. Напарники Василия также ведут огонь.
Они стреляют наискосок и вверх, и там, на лестнице, за жидкой оградкой перил, кто-то падает, пораженный их залпом. В следующее мгновение изрешеченная пулями стена вдруг беззвучно трескается и разваливается на куски, а на ее месте образуется громадная дыра с изломанными краями, сквозь которую виден уходящий в бесконечную толщу туннель с извивающимися вдоль стен вереницами старых-престарых труб. Из туннеля потоками заплесневелого воздуха медленно истекает бледное, мертвенное свечение, несущее с собой отвратительный запах химической гари.
Василий оказывается перед дырой. Зев подземелья, словно перекошенный рот урода, медленно втягивает вовнутрь язык белесого свечения. Оно струится вокруг ног оперуполномоченного, поднимается выше, прилипает к одежде, вцепляется в тело и тянет, тянет в мрачную глубину. Вкрадчивая, но неодолимая сила обретает над Василием все большую власть.
— Нет! — кричит он. — Нет! — И начинает выдираться из тенет смертоносного тумана с таким неистовством, будто его волокут кастрировать.
Но трепыхание это результатов не приносит. Тусклая плесень охватывает его все плотнее, залепляет глаза, нос, рот. Василий понимает, что сейчас задохнется, как муха, угодившая в прокисший молочный кисель. Он видит, что стены, пол и потолок коридора вдруг начинают шевелиться. По ним, зарождаясь у самого края дыры и растворяясь в подступившей из глубин мути, пробегают судорожные волны. Свод над головой колеблется, будто в бетоне перекрытий идет обратный процесс — из твердого состояния в вязкое. Седых с отвращением догадывается, что тоннель совершает глотательные движения.
Василий начинает понимать, что это уже чересчур, ничего такого в реальной жизни происходить не может, и предпринимает отчаянную попытку освободиться от клейкой субстанции, а заодно и от заполонившего рассудок бреда. Внезапно он ощущает удар, пришедшийся по всему телу, словно его скидывают с изрядной высоты…
Придя в себя, он обнаружил, что, действительно, совершил неболышой полет — с постели на пол. Было холодно, болела ушибленная спина. Никаких каменных пищеводов вокруг не наблюдалось. Но сперва Василию показалось, что он по-прежнему плавает в прокисшем молочном киселе. Наконец, он догадался, что это не кисель, а утренний свет, сочащийся из окна. Вязкую осязаемость придает ему перепойная слизь, залепившая веки.
Седых сообразил, что после вчерашнего «отрубона» как-то очутился у себя в комнате и теперь валяется на половичке перед собственной кроватью.
Из-под двери тянуло ледяным сквозняком. Опершись рукой о пол, он приподнялся и сел. При этом ладонь угодила во что-то мокрое и липкое. Та же мерзость обнаружилась на подушке и простынях. Оказывается, во сне он умудрился заблевать койку и прилегающие окрестности.
Стуча зубами, он вскарабкался на постель и закутался в испачканное одеяло.
Сквозь ознобливую одурь продирались два вопроса: как ему удалось добраться до своей берлоги, и что он еще успел натворить? Припоминалось, что успел-таки.
Перед глазами замелькало перекошенное лицо замполита.
Василий сморщился. Вот это зря. Полный атас! Попортит ведь гад биографию. Ни звания не получишь, ни черта. И не выберешься из этой дыры никуда. Будет любой рапорт дробить. Надо как-то отмазываться.
Несмотря на отвращение к службе, вылетать с нее так по-дурацки Василию вовсе не улыбалось. Впрочем, терзался он недолго. Да уж, уволят, щас! Можно подумать — в коридоре очередь на теплое место стоит. Вон, Емельянцев, говорят, был случай, с самим Онуфрием подрался, — и ничего!
Василий поднялся с загаженной постели; собрал разбросанную на полу одежду, пошатываясь, добрел до стола и выхлестал полграфина воды, которая показалась на вкус сладковато-горькой. По дороге в умывальник, расположенный в конце коридора, ему вдруг пришло в голову, что, собственно, позапрошлой ночью он убил человека, своего коллегу, пусть даже и сумасшедшего преступника. Убил не на войне и, можно сказать, не в бою. Должен был Василий, как ему казалось, ощущать что-то такое, особенное, может быть, гордость за проявленную решительность, или, наоборот, страх и отвращение. Но ничего он не чувствовал, кроме гадкого похмелья и беспокойства, вызванного ссорой с замполитом. Странно…
Но тут подкатил новый спазм тошноты, и лейтенант, судорожными глотками сдерживая рвоту, устремился к двери умывальника.
39
Раиса открыла дверь в кабинет начальника уголовного розыска — можно? — и вошла, не дожидаясь ответа.
Логинов поднял голову от разложенных перед ним бумаг, указал на стул.
— Проходите, присаживайтесь.
Был он весь из себя занятой, погруженный в работу, так что могло показаться, что обычное это для него дело — допрашивать представителей областной прессы.
Впрочем, на отсутствие должного внимания к ее персоне Раиса не обиделась. Не до обид ей сейчас было.
С той сумасшедшей ночи минуло уже двое суток, но бесцельному Раисиному пребыванию в Октябрьске конца не предвиделась, потому что за окном по-прежнему волочились над самой землей прохудившиеся тучи. Раисе временами начинало казаться, что она обречена всю оставшуюся жизнь провести в этой, похожей на дурной сон, нескончаемой командировке.
Кабинет Логинова ей не понравился. Мало того, что был он захламленным, мрачным и прокуренным до безобразия, пер еще вдобавок здесь из каждого угла какой-то нежилой дух не то прорабского вагончика на захудалой стройке, не то складской подсобки. Раиса затруднялась представить себе, как в этом помещении расследуются серьезные и важные дела. Она, наверное, не удивилась бы, если б сидящий перед ней мужчина схватил вдруг телефонную трубку и проорал в нее что-нибудь, наподобие «Саня, раствор вези, мать твою!..» Впрочем, хозяин кабинета не походил на прораба.
— Сейчас, минутку, извините. — Логинов одной рукой начал собирать бумаги, а второй все еще что-то торопливо дописывал на косо лежащем перед ним листе.
Усевшись перед приставным столиком, Раиса еще раз оглядела шефа «угро». Со дня ее приезда они не встречались, но, как и в прошлый раз, Логинов ей понравился, не то, что давешний зампрокурора.
Накануне ей пришлось выдержать допрос в районной прокуратуре, где моложавый хлыщ, явно не местный, стараясь держаться подчеркнуто официально, вытягивал из свидетельницы — так он перед началом беседы определил Раисин статус — подробности ее скоротечного знакомства с Репиным. Но за показной официальностью Раисе отчетливо виделся ухмыльчатый, подернутый сальцом, мужской интерес.