Страница 14 из 17
– А? – вяло спросил я.
– Ты спишь что ли?
– Или тебя можно обидеть, чтоб ты заткнулся? – заинтересованно спросила Нат.
– Нет и нет.
– Тогда ответь мне, прежде чем ты опять углубишься в себя, ты действительно считаешь, что нам придется выручать остальных? Или просто пугаешь? – спросила Мара тоном психолога, вытягивающего кого-нибудь из депрессии вопросами, на которые кто-нибудь не может не ответить.
– И заодно скажи мне, что такого случилось, что ты стал таким молчаливым. Я не пожалею сил на поддержание тебя в таком состоянии. – испортила Марины труды Нат.
– Мара, как только мы встретим хоть кого-нибудь, рассекающего с кулоном на шее – считай, что я тебя пугаю. – вяло сообщил я и задумался, что бы такого сказать Нат.
– А мне? – спросила она. – Или ты решил удостоить меня своим молчанием?
– Что – тебе? Разрешить считать, что я тебя пугаю? Или что ты от меня еще хочешь? – спросил я, стараясь показать, что прямо сейчас хочу спать, и поэтому не хочу с ней общаться.
– Не-е-е. Я хочу, чтобы ты сказал, что с тобой случилось, что заткнуло, почти, извержение тобой мерзостей.
– Ничего особенного. Я влюбился. – брякнул я, скромно опуская взгляд к левому уху Сумрака и окутываясь облаком дыма.
– Нда? – недоверчиво спросила Нат. – И в кого же, если не секрет?
– Ее здесь нет. И ты ее не знаешь. – объяснил я, эффектно выдувая пепел из трубки. Эффект адресовался пятерке вояк, замыкающих караван с тыла.
– Ага. – непонимающе брякнула Мара. – И что теперь? Будешь с блаженной улыбкой витать в облаках…
– …Розовых… – уточнил я.
– … пока тебя не убьют.
– Вам же лучше. Никто не будет доставать идиотскими шуточками. Никто не будет неумело скрывать, что сообразительнее, как дело доходит до выживания. Никаких непредсказуемых захеров. Все тихо, спокойно и прилично.
– Знаешь что. – задумчиво начала Нат глядя на голову своего коня. – Ты совершенно прав. Такому моральному уроду, как ты, совершенно нечего делать в общественных местах. И вообще, тебя близко нельзя подпускать к нормальным людям, чтобы не заражались. Я пока тебя не встретила, считала, что безумие не заразно. Так вот. За один этот день я стала чем-то очень похожим на тебя – злой, пошлой, мерзкой. И меня это бесит!!! Слышишь, ты!! я не хочу быть похожей на тебя! Но ты заразил меня своим уродством!
– Слышу я тебя. – устало согласился я, уворачиваясь от ее злобного взгляда. – А толку-то.
Ее злость, ее горячее нежелание быть рядом надавили на меня гигантским прессом. Было очень мерзко. Потому что я знал, что она совершенно права. Я запихал в дальний угол крыши толпу подпрыгивающих от нетерпения комментариев к общественным местам и заразен, и мрачно замолчал, уставившись на заходящее солнышко.
Нат подождала пару минут, не скажу ли я еще чего-нибудь, сплюнула под копыта Сумраку и умчалась вперед.
– Харш, знаешь, – начала Мара тоном психотерапевта.
– Нет. И не очень хочу. Давай просто помолчим немного, ладно?
– Ладно. – сердито согласилась она. – Только если ты не против, я помолчу в обществе Нат.
Мара умчалась вслед за Нат, скрывшейся за верхушкой соседнего бархана.
– Вот и хорошо. – устало шепнул я ей в спину. – Помучаемся.
Собственная жизнь казалась очень бесполезной. Никому не нужной. Не было злодеев, на которых меня можно было спустить. И злоба, плавиковой кислотой заполнявшая меня по маковку, сочлась через край, капая на окружающих. На своих. На тех, кто не заслужил жгучих болезненных капелек.
Не судьба. – горела гигантская неоновая вывеска, украшавшая большую бетонную стену с колючей проволокой, разграничивающей радиоактивное изрытое воронками поле Войны, где Все можно и зеленые сады Нормальной Жизни. Сидя в воронке под стеной, из-за которой меня в очередной раз недвусмысленно выкинули, я угрюмо смотрел на вывеску и пытался понять, зачем в очередной раз прорывался туда, оставляя куски шкуры на колючей проволоке скрученной из запретов быть нормальным, и бьющейся болью, накопленной в конденсаторах памяти. Помечтать о жизни – это приятно. А жить, постоянно таская опутывающую колючую проволоку, тянущую туда, на войну – нет уж. Больно. Что толку жениться, строить себе дом, сажать деревья, растить детей, если все это не в удовольствие, а как особое задание обеспечить себе прикрытие, данное когда то давно кем-то давно мертвым? Да и вообще, что толку существовать, если в твоей жизни не происходит того, что хочешь? Не потому, что сам не можешь делать желаемое, а потому, что окружающим не нужны неприятности и хаос? И приходиться лежать, как ядерная ракета в хранилище. Страшная мерзкая смерть, которая никому, в общем-то не нужна, и которую никто не удосужился приспособить подо что-то полезное. Разве что пугать друг друга, как обезьяны пугают криком.
– Ага. У нас новая бомба. А у нас агент Достал.
Я устало вздохнул, и ощутил, что изо рта у меня воняет табаком и давно нечищеными зубами, тело тоже воняет, и лицо у меня тоже вонючее. И что презрительный взгляд, которым меня полила сероглазка, можно назвать ласковым по сравнению с тем, которого я на самом деле заслуживаю.
Я глубоко затянулся, вместе с дымом заталкивая обратно готовые хлынуть слезы жалости к себе, и закрыл глаза. Ощущение, что я маленький-маленький, ни на что не способный, никому не нужный, рухнуло как новенькая сверкающая наковальня на гнилой арбуз.
Хрясь!
Потом мне стало безразлично, какой я есть, и есть ли я вообще, и нужно ли кому-то, что я есть.
Потом я открыл глаза посмотреть, почему Сумрак остановился, и понял, что наверное, факт моего существования кого-то все таки устраивает.
Песок в межбарханье был истоптан множеством копыт. Среди следов копыт быстро подсыхали три лужи. Две с характерным запахом и одна кровавая с отрубленной кистью посередине.
Следы пары десятков коней уходили на запад.
Сумрак посмотрел на следы и вопросительно уставился на меня.
– Ну раз ты так хочешь… – устало протянул я. Где-то глубоко вяло барахталось маленькое серенькое пушистенькое удивление, что мне совершенно не хочется выполнять то, для чего, собственно говоря, я есть. Страшно. Я снова стал толстым неуклюжим угрюмым четырнадцатилетним мальчиком, который любил помечтать, потому что боялся действовать. Боялся что-нибудь сломать и получить очередную боль.
Сумрак неторопливой рысью пошел по следам.
Чьим? Солнечников, наверное.
Память мгновенно смонтировала небольшой видеоролик о сжигании Нат и Мары сфокусированными солнечными лучами. Я вяло посмотрел его, а потом теплой волной злобного веселья нахлынуло осознание, что я – один. И что я могу делать все, что хочу, и никто, кроме меня самого и смерти, за это не накажет.
Последние лучи заходящего солнца испуганно спрятались от моего демонического хохота. Сумрак опасливо прижал уши и прибавил скорости. Я кинул трубку в сумку на поясе и радостно прохрипел:
– Ну, ребята, вы нарвались!
Догнать я их не успел.
Тусклого света звезд хватило, чтобы высветить, как гигантские, в треть стены, ворота захлопнулись за процессией серых призраков, которые казались маленькими-маленькими на фоне большой каменной коробки, злобно пялящейся в темноту маленькими огоньками окон.
Спешить стало некуда, и я, притормозив Сумрака, начал набивать трубочку, раздумывая, как бы попасть внутрь.
Никак!!!! – истошно завизжал кто-то внутри.
Никаких шансов попасть внутрь этой мрачной каменной глыбы. Паника вспыхнула как разлитый бензин.
Как? Как?!!! Как попасть внутрь? И стоит ли вообще попадать туда, где зарежет первый же из хозяев? Так лениво, с улыбочкой, очень больно проткнет насквозь и скормит собакам, которые будут жадно рвать еще живое мясо.
Я очень четко увидел опускающуюся на лицо большую зубастую пасть, рычащую от голода. И зарычал в ответ. Собственный рык оттеснил панику. Паника, неохотно отжимаясь в натянувшиеся мышцы, прихватила с собой разные неуверенные мысли, обнажив четкие механизмы уничтожения.