Страница 42 из 50
— Вот… Решила подстраховаться… А то вдруг небо все-таки рухнет на землю. Что-то мне этого больше не хочется…
Реакцию Бродяги, пожалуй, описывать не буду. Уж очень она была непосредственной…
Почему, почему я несколько раз подошла к тому, чтобы раскрыться, выпалить мою последнюю «страшную» тайну — и ни разу не сумела? Неужели он не заслужил?
Впоследствии я еще не раз спрашивала себя об этом.
ЧЕРНЫЕ НОЧИ ГЕКАТЫ
На службе мы вновь совершенно естественно вернулись к прежней манере общения. По крайней мере, нам так казалось, что вернулись и что естественно. Однако порой я ловила на себе заинтересованные взгляды сотрудников, заставлявшие сомневаться в успешности нашей незатейливой маскировки.
Впрочем, день прошел достаточно спокойно. Вечером Снегов отправился домой, предстояло убедить мать, что неявка домой на выходные естественна для мальчика его возраста. По-моему, дело было заведомо безнадежным. Не знаю уж, что и как он сказал своей матушке в прошлый раз и спрашивать об этом не собираюсь.
Мне же следовало разгрести дела, которые я, признаться, в последнее время подзапустила. В частности, давно пора было начать работу над квартальным отчетом. Когда в дверях появился Лисянский, я вздрогнула. Не ожидала, что в конторе остался хоть кто-то, кроме меня.
— Вы нынче припозднились, Анатолий Эдуардович.
— Удивлены?
— Не особенно. — Я недоумевающе пожала плечами. Что-то в его поведении настораживало. — У вас ко мне дело?
— Я почему-то так и подумал, что вы не очень удивитесь.
Лисянский, усевшись в кресло, обдал меня таким взглядом, будто знал обо мне нечто предосудительное, если и не дающее ему власть надо мной, то позволяющее испытывать превосходство. Под этим взглядом я неведомо почему смутилась и почувствовала беспокойство. Может, он догадался об изменившемся характере наших со Снеговым отношений?… Ну и что с того? Ему-то какое дело? Мы оба давно совершеннолетние.
Но и под натиском рациональных доводов тревога не отступала. Что ему наконец нужно?
Лицо Лисянского отобразило гамму противоречивых чувств. Выдержав долгую томительную паузу, он заговорил:
— Дело? Да, пожалуй.
— Слушаю вас, Анатолий Эдуардович. — Я старалась если не быть, то хотя бы выглядеть спокойной.
— Видите ли, Людмила Прокофьевна… — Лисянский вскочил и начал расхаживать по кабинету. — Дело мое такого свойства, что изложение его совершенно не подразумевает, я бы даже сказал, исключает, наличие посторонних.
Что ж, начало многообещающее. Как ни странно, витиеватая формулировка успокоила меня. Не прерывая, я выжидающе следила за перемещениями Лисянского. Его всегда безупречные манеры сегодня вызывали в памяти пластику хищников семейства кошачьих, грация и скрытая агрессивность.
— Последние события, — продолжал между тем Лисянский, — недвусмысленно показали, что в прецеденте с фальсификацией документов вы определили свою позицию, сделав выводы, весьма для меня нелестные.
Он вдруг уселся на край стола и, склонившись ко мне, с промелькнувшей болезненной гримаской объявил:
— Вы меня считаете виновным, Людмила Прокофьевна. — Не дав мне возразить, он продолжил: — И в свете вашего решения я вижу для себя только один выход из сложившейся ситуации — а именно покинуть контору. Лишившись вашего доверия, я не нахожу возможным далее оставаться возле вас.
Легко спрыгнув со стола, он снова заметался, затем упал в кресло напротив меня, вздохнул и добавил:
— Но питая к вам, Людмила Прокофьевна, глубокое уважение… Больше, чем уважение… Чего вы, разумеется, не могли не заметить… Я, как бы неприятно мне ни было говорить вещи, способные вас задеть, не могу, уходя, не поставить вас в известность относительно ряда моментов.
Лисянский исподлобья бросил на меня вопросительный взгляд. Видимо, он ждал реакции, но я безмолвствовала, решив дать ему высказаться до конца.
— Речь пойдет о временах относительно отдаленных, — не дождавшись ответа, вновь заговорил он. — Итак… Нас с небезызвестным вам Снеговым Рюриком Вениаминовичем (или Юриком, как называли его в университете) объединяет общее прошлое. Можно даже назвать нас друзьями детства. — В его интонациях появилась язвительность. — Вот только, скажу вам, странная это была дружба. Долгое время я ничего не замечал… Но потом обнаружилась прелюбопытнейшая закономерность. Стоило мне чего-то по-настоящему захотеть, полюбить, потянуться, как Снегов жестом фокусника изымал объект моих устремлений буквально из смыкающихся пальцев. Причем в подавляющем большинстве случаев само по себе перехваченное не представляло для него интереса.
Он перевел дыхание.
— Особенно памятна мне история с бывшей женой Рюрика. Леночкой… — Глаза его недобро блеснули. — Это был на удивление скоропалительный и недолгий брак. Именно тогда я со всей однозначностью понял, что происходит. Понял, что уже давно являюсь объектом пристального внимания и маниакальной зависти своего однокурсника. Это не укладывалось в голове — но многочисленные факты говорили сами за себя…
Следующей паузы я не выдержала:
— И зачем вы мне все это рассказываете?
— Думаю, вы прекрасно понимаете, зачем я вам это рассказываю, — почти перебил Лисянский.
— Вы закончили? — Собрав все свое самообладание, я, кажется, сумела сохранить невозмутимый вид.
— Уже заканчиваю. Вы сделали свой выбор, Людмила Прокофьевна. Мне остается только смириться с ним и пожелать вам счастья… И хотя, учитывая мое к вам отношение, мне бы хотелось верить в искренность намерений этого человека, но в контексте вышесказанного мне трудно не опасаться за ваше благополучие.
— Мое благополучие вас не касается, Анатолий Эдуардович, — холодно проронила я.
— Разумеется. — Его губы скривила горькая усмешка. — Я не вправе давать вам советы — но и бесстрастно наблюдать за происходящим невыносимо. Потому я прошу избавить меня от этой необходимости и позволить мне уйти.
— Сейчас вы можете идти, Анатолий Эдуардович, — без выражения ответила я. — Что же касается увольнения — не горячитесь. И я бы попросила вас впредь постараться не смешивать работу и личные эмоции.
Лисянский посмотрел на меня, недоверчиво изогнув брови. Затем церемонно склонил голову и быстро вышел. Хлопнула входная дверь.
С минуту я сидела, не двигаясь, затем уронила лицо в ладони и заплакала. Сама не знаю, как мне удавалось держаться во все время разговора с Лисянским. Вероятно, я слишком привыкла считать его только сотрудником, и привычная выдержка сослужила мне верную службу. Теперь же, наедине с собой, освободившись от необходимости быть «железной леди», можно расслабиться.
От слез становилось легче. Постепенно уходило напряжение, вызванное разговором, но боль, напротив, становилась сильнее.
Боль? Постойте… От неожиданности я перестала плакать. Меня совершенно озадачила простая мысль: а о чем, собственно говоря, все эти горькие рыдания? Обдумав произошедшее, я окончательно убедилась, что поводов для отчаяния нет и не может быть.
Безусловно, я находилась в перепутанных чувствах. Я затруднялась ответить на вопрос, какие мотивы руководили Анатолем — но выдвинутым против Снегова обвинениям я не то чтобы не поверила… об этом даже и речи быть не могло.
Все, что я знала о нем — как раньше, так и теперь, — весь мой опыт, все мои представления о людях в один голос заявляли: это попросту невозможно. Ни суховатый, прямолинейный Снегов, которого я знала вот уже два года, ни заботливо-страстный незнакомец, открывшийся мне недавно, не могли поступить с человеком так, как о том говорил Лисянский. И уж вовсе это было не в духе Профессора или Бродяги.
Относительно же обиняками высказанных заверений в каких-то там нежных чувствах, будто бы питаемых ко мне Лисянским, я вовсе терялась, не зная, что и подумать. Мне было странно представить себя объектом серьезного внимания со стороны такого человека; его легкое ухаживание всегда казалось мне не более чем привычкой. С другой стороны, чего только не бывает на этом свете! Можно ли чему-нибудь удивляться после событий последних недель?