Страница 10 из 40
— Ты преувеличиваешь, я ведь рассказываю о вещах общеизвестных. Однако буду рада, если тебе это поможет в твоем расследовании. Теперь Дурик — казначей, ничего серьезного. Но Смит продал ему как-то по случаю швейцарские часы — его хлебом не корми, дай чем-нибудь поторговать. Дурик сначала восхищался покупкой, часы выглядели очень эффектно. А потом разразился скандал — его знакомый часовщик осмотрел изделие и сказал, что это дешевая подделка, такие игрушки предназначены для современных негритянских вождей. Дурик разозлился и потребовал от Смита возврата денег. Собственно, он был прав, но и сам Смит был обманут при покупке. Может, он и вернул бы деньги, но Дурик сразу повел себя очень агрессивно, публично обозвал казначея шельмой, и Смит уперся. А когда были озвучены слова о примитивных негритянских вождях, он сказал, что часы попали в правильные руки. Финсбери, который походил с юга и не скрывал своего расизма, был взбешен. Весь рейс с Амстердама до Нью-Йорка и назад они ссорились. Потом все притихло, но до сих пор они смотрят друг на друга с неприязнью.
— А к Селиму Дурик приставал?
— Забавно, но тут получилось наоборот. Селим вроде как случайно заложил Дурика перед капитаном, речь шла о посещении тем одной из пассажирок. Капитан вызвал Дурика и сурово выговорил его, напоминая о морали и правилах компании. С того времени при виде Селима Дурик демонстративно произносил: «Внимание, подходит ушастый червяк!»
— Слушая тебя, не могу не подумать о возможности того, что все это общество перестреляет друг друга раньше, чем мы доберемся до Кадиса.
— Не стоит преувеличивать, ведь, несмотря на эти антагонизмы, они сделали вместе десятки рейсов, и ничего не случилось. Но скажи — может, я слишком подробно излагаю обстоятельства, которые наверняка не имеют ничего общего с убийством Риза?
— Мы не можем сейчас сказать, что в этом деле является существенным. Продолжай, я потом все разложу по полочкам.
— К счастью, я заканчиваю. Алан втайне от всех пишет стихи. Некоторые из них декламировал мне. Смит как-то дорвался до тетрадки с поэзией Райта и в отсутствие Алана зачитал их в кают-компании с комментариями, осмеивающими автора. Думаю, не стоит объяснять, каковы были результаты такой шутки.
— Бедный Алан, — Коллингс зазвенел льдом в бокале, показывая Джейн, что у нее еще не тронут напиток.
— Он сильно страдал. Сейчас, припоминая дела и отношения людей на лайнере, я вижу, сколько там ребячества.
— Неудивительно. Люди примитивные, рейсы монотонные; борясь со скукой, моряки выдумывают всяческие развлечения. Тебе осталось осветить отношения Смита с Селимом и Селима с Райтом.
— Да ничего интересного. Смит же непосредственный начальник Селима. Их отношения складывались по-разному. Смит то измывался над Селимом, причем с видимым удовольствием, то относился к нему вполне по-человечески. Порой даже складывалось впечатление, что старается снискать его расположение.
— Селим знает многое о том, что делается на судне.
— Может, у казначея совесть была не чиста, и он подмазывался, чтобы обеспечить его лояльность.
— Думаешь, что Смит замешан в темных делишках?
— Не знаю, но сдается мне, что интендантский офицер, занятый снабжением судна на полторы тысячи пассажиров, имеет немало возможностей. К тому же в предыдущем рейсе дошло до серьезных трений между ним и моим мужем. Герхард вызвал Смита к себе с какими-то бумагами, они разговаривали больше часа. Я вернулась с прогулочной палубы как раз к концу их совещания. Герхард говорил повышенным тоном. Происходило это здесь, в этом помещении. Когда я вошла, Герхард почти бросил казначею его папку и сказал: «Забирайте, мы еще вернемся к этому делу».
— Как вел себя Смит?
— Он не сказал ни слова, схватил папку, поклонился и выбежал с каюты.
— Когда это было?
— В последнем рейсе, за пару дней до прихода «Звезды морей» в Нью-Йорк.
— Ты не спросили мужа, о чем речь?
— Спросила, но он ответил невнятно и сменил тему. Герхард имел принципы. В том числе он не позволял вмешиваться в его служебные дела. Он был очень последовательным.
— А как складывались его отношения с офицерским составом?
— Держался на расстоянии, старался быть справедливым, не панибратствовал. Имел слабость к Алану, который, впрочем, не создавал конфликтных ситуаций.
— Его любили?
— Не знаю. Не задумывалась над этим. Называли его Стариком [6] — в этом прозвище есть какая-то тень симпатии для начальника. Но люди в его присутствии чувствовали себя скованно. Настроение в кают-компании сильно менялось, когда он входил.
— А в отношении к тебе он был тоже суровым?
— Нет, совершенно наоборот. Мне все разрешалось. Он заботился о том, чтобы мне не было скучно... Не хочу продолжать эту тему.
— Конечно, Джейн. Извини, я был неделикатен. Я уже долго мучаю тебя этим разговором. Но остались еще отношения Райта с Селимом.
— Нормальные, почти дружеские.
— Вроде так и должно быть, но на этом судне кажутся удивительными.
Коллингс допил виски и встал с кресла.
— Спасибо, Джейн, за терпение. Я должен идти, у меня еще много работы.
— Заглядывай, как захочешь выпить или поболтать. Возможно, еще пригожусь, задание тебе предстоит сложное.
— Спасибо, Джейн. Я был уверен, что могу на тебя рассчитывать.
Будучи уже в дверях, он повернулся и спросил:
— Ты помнишь, сколько раз Алан постучал в твою дверь вчера вечером, после выстрела?
— Три раза, — ответила она без раздумья. — За этим вопросом кроется какая-то ловушка?
— Нет, просто я должен все проверить.
— Ты прав. Не сердись. Заходи, как появится желание.
Коллингс только в коридоре вспомнил, что не спросил Джейн о записной книжке Модрова. Он ведь и зашел главным образом для того, чтобы вместе с ней просмотреть ящики письменного стола, и не ожидал, что наткнется на такую любопытную тему. Задумался на мгновенье, не вернуться ли, однако это было как-то не с руки. Ничего страшного, подумал он. Стол можно обследовать и сегодня вечером. Он посмотрел на часы — время подходило к одиннадцати. Алан заканчивает вахту только в полдень. Коллингс, задумавшись, спустился по трапу, ведущему к кают-компании.
В коридоре он наткнулся на Финсбери, который, свежевыбритый и обильно наодеколоненный, вышел со своей каюты. На нем был свитер и широкие трикотажные брюки.
— Коллега, куда так спешно? — спросил его Коллингс.
— Знаешь ведь, что в это время занимаюсь со штангой.
— Знаю, знаю, но последние две недели ты забросил тренировки.
— При волнении свыше пяти баллов не тренируюсь. Сегодня погода улучшилась, а так как опять надвигается шторм, то сегодня единственная возможность. Занятия с гантелями в каюте все же не то.
Дурик в ходе разговора вспомнил, что обтягивающий свитер выдает все округлости тела, поэтому втянул живот и напряг грудные мышцы. Это внезапное превращение пухлого тридцатипятилетнего мужчины в культуриста выглядело довольно комично, но Коллингс сделал вид, что ничего не заметил.
— Восхищаюсь твоей силой духа, — сказал он. — И давно так тренируешься?
— С восемнадцати лет. Благодаря занятиям поддерживаю хорошую форму.
— Я слышал, что при огромном напряжении при подъеме штанги над головой сужается артерия, питающая мозг кровью, и нарушается подача кислорода к нему. Вроде бы при интенсивных занятиях случается так называемая недостача мозга. Ты не замечал каких-либо беспокоящих признаков? — серьезно и с заботой в голосе спросил Коллингс.
— Чепуха. Конечно, ничего я не замечал. Чувствую себя прекрасно.
— Харроу говорил, что сам штангист не сознает такого, но он заметил, что годами раньше ты отличался большим интеллектом. Харроу также твердит, что из-за занятий со штангой ты тянешь со сдачей экзамена на капитана дальнего плавания.
Толстые щеки Финсбери внезапно побагровели. Он с шумом выдохнул воздух, который удерживал в легких, живот округлился как мячик. Втянув его с новой порцией воздуха, он выдавил из себя:
6
Старик — Old Man (англ.). Повсеместно принятое на англоязычных судах прозвище капитана в его отсутствие. Носит доброжелательный или нейтральный оттенок. Не употребляется в качестве обращения к нему. Аналогом в советском (российском) торговом флоте является прозвище «мастер».