Страница 126 из 165
А потом Хона рожает ребенка. Из дитя получится отличный послушник или послушница, кои обитают в тереме господнем. Самой же байкерше урезают язык, и навсегда отправляют ее в дом невест господа, вдов сыновей божьих. Там она, как и десятки прошлых Ревек, обречена на рабский труд до конца дней своих. Там ее может посещать лишь сам архиерей, чтобы время от времени удовлетворить похоть. У Хоны, измученной и затравленной, нет больше тяги бороться. Мифический Элохим вполне реально деяниями фанатиков измолол в труху ее внутренний стержень. Она послушна и податлива. Она молча и равнодушно отдается пастырю или, быть может, воинам. Или кому прикажут. Или вовсе никому, просто работает как проклятая. А если невеста божья, всегда одетая в черное, появляющаяся на улице только с закрытым лицом, вдруг возжелает свободы и вздумает сбежать из избранного града, ее поймают, уличат в связях с сатаной и отдадут на съедение капланам.
Это жестоко. Бесчеловечно. Абсурдно. Но только так и можно превозмочь свое естество, стать скотом божьим, послушной глиной в руках пастыря, пасущего народы, аки овец. Только так доказывается любовь к Элохиму, ибо верую, потому что абсурдно. А иначе это и не вера вовсе. Иначе не быть царству божьему!
Юла окатили холодной водой. Сквозь пелену он увидел бородатое лицо архиерея.
- Слава тебе, Элохим… - прошептал парень, - слава тебе…
- Хорошего отрока послал нам господь, - сказало лицо, - в новом году быть великому урожаю. Даже жалко такого…
- Слава тебе, Элохим, - Юл закрыл глаза и провалился в слепую темноту.
В следующий раз он очнулся на кровати в тереме. Рядом сидела Хона. Под левым глазом у нее чернел огромный синяк. Заметив, что муж очнулся, девушка смочила в тазу тряпку и приложила к заклейменной груди.
- Что у меня там? – спросил парень слабым голосом.
- Красное колесо с двумя перекладинами… покраснение сойдет, не волнуйся…
Парень кивнул и, сделав над собой усилие, улыбнулся.
- Я не выдержу, - сказала Хона и по щекам ее потекли слезинки, - я скоро начну убивать.
- Осталось потерпеть совсем чуть-чуть, зимой или, в крайнем случае, в начале весны мы уйдем, мы в любом случае попытаемся уйти или умрем…
- Я не могу, Юл, я больше не могу притворяться. В кого я превратилась?.. посмотри на меня!
- Не плачь, не надо, - парень поднял руку и вытер слезу с щеки байкерши.
- Я не плачу, я никогда не плачу, ты же знаешь…
- Знаю, - согласился Юл, - знаю, ты сильная. И ты справишься. Осталось немного. Мы… - младший правнук зажмурился от боли, и продолжил, - мы с тобой идем одним путем, но только сейчас я начинаю понимать, что не зря… ничего не зря. Это только первые наши шаги, мы еще повоюем. Я сделаю все, чтобы не было таких, как аврамиты, и ты… ты мне нужна…
- Они принесли чашу, где был прах твоего прадеда, - Хона указала на стол молитв, где стояла бронзовая кружка, - они велели пересыпать туда зерно.
- Вот, видишь, будет так, как мы захотим, а не как они. Потому что правда на нашей стороне, и она внутри нас. Ты потерпи еще…
- Это ты терпи, - Хона улыбнулась, выжала тряпку и вновь прислонила ее к груди мужа.
Три дня спустя Авраам Шестой после молитвы объявил богопольцам, что у него было видение, что явился к нему ангел, посланник Элохима, и сказал, что бронзовая чаша, которую принес с собой сын божий нынешнего цикла, есть грааль самого Исаака Старого, из которого тот пил «вино благонравия», и что теперь чаша сия наполнена зерном и хранится в тереме господнем, как символ расположения всевышнего к народу избранному.
Отныне Юл и Хона каждый вечер выходили перед теремом и громогласно произносили молитву во славу Элохиму. И паства, послушно склонив головы, повторяла за ними. Весь этот фарс через какое-то время перестал казаться фарсом, и молодожены подловили себя на том, что мерзость и нелепость их положения стала обыденной, привычной, будто само собой разумеющейся.
Впрочем, гораздо сложнее им приходилось по ночам. Зная, что теперь их простыни проверяются, Юл и Хона почти две мучительных недели не прикасались друг к другу, но, в конце концов, юность взяла свое.
- Я не буду рожать здесь, - шептала Хона, - я скорее убью себя, или лучше убью как можно больше этих выродков, прежде чем они убьют меня.
- Я тоже, - говорил Юл, гладя волосы девушки, - ведь это будет наш ребенок. Мы уйдем раньше…
Спустя полтора лунных месяца байкерша почувствовала первые признаки беременности. У нее не было менструации, ее слегка подташнивало, и она часто ходила в туалет.
tочень обрадовало Авраама Шестого. Теперь к молодоженам относились с особой заботой и трепетом, будто Юла никогда не клеймили в кузнице, и воспротивившуюся насилию Хону не роняли оземь.
Байкерша понесла глубокой осенью, когда зарядили дожди. Она, вечно раздраженная, не желающая видеть опостылевшие рожи аврамитов, теперь редко покидала терем и выходила только в банный день и на обязательные молитвы, которые пастырь устраивал в любую погоду, заявляя, что дождь и холод – испытания господни, призванные укрепить веру.
Юл, наоборот, не снижал, а только наращивал свою активность. Он часто ходил в кузницу и наблюдал как привезенную из мертвого города арматуру и прочий металлический хлам перековывали в новые изделия. И несколько раз сам брался помогать кузнецу. Парень это делал не случайно. Ему удалось незаметно стащить два небольших, размером с ладонь прута. Для себя и Хоны. Юл решил, что их можно использовать как оружие.