Страница 22 из 129
Пора было спать, но не могла. Пританцовывая, ходила вокруг кровати, лёгкая, точно бабочка, свежая после купания в деревянной кадке.
В таверне на первом этаже давно стихли песни. Отбегал по коридору опомнившийся Нья, проклиная сначала всяких девиц, нечистую силу и Тьму, а потом договариваясь об отсрочке оплаты и немедленном отъезде.
Догорели в подсвечнике вонючие свечи, и в комнате воцарилась тьма.
Только тёмного не было.
Что-то тут нечисто.
Ощупью переодевшись в брюки и рубашку, натянув ботинки из мягкой кожи и пригладив просохшие волосы, выглянула в коридор: один светильник едва теплился, и его явно маловато для сгустившейся темноты.
Выйдя, прислушалась: огромный дом поскрипывал, дышал.
И где этот тёмный может быть?
Уехал?
Вещи остались в комнате, но если он отъехал по делу (сбагрив меня идиоту Нья), то должен был прихватить коня. Значит, надо проверить животных.
Придерживаясь за стену, добралась до лестницы, спустилась во внутренние помещения и с третьего раза нашла выход в конюшню.
– …твои глаза цвета льда, твои волосы шёлковые, – донёсся с сеновала бархатный голос тёмного.
Там горел светильник, ещё один слабо теплился у стойл.
– Я странствую уже много лет, но не встречал никого красивее. Твои руки, твои тонкие пальчики – целовал бы и целовал.
Судя по звукам, желание он исполнил.
– А твои глаза – смотрел бы в них и смотрел, гладил бы твои волосы, плечи. Ты – сокровище. А твои губы – эти очаровательные пухлые губки. Готов поспорить, они на вкус слаще мёда, прекрасная моя.
Ну надо же, умел он залить в уши. Жаль, не видно, что там происходит.
Зашелестело сено, тихий стон – снова шелест.
– Сладкие, – восторженно заключил тёмный. – А ты такая же сладкая?
Послышался тихий смех, сбивчивое:
– Щекотно, Бейл…
– Сладкая, – отозвался он. – А везде ли ты сладкая?
Снова тихий смех, перешедший в стон. Я поняла, что тяжело дышу и сжимаю свою грудь. Опустила руку.
– Ах, Бейл… Оо…
Звуки жадных поцелуев. Снова охи. Посыпалась труха, Резвый всхрапнул в стойле под ними. Серый в яблоках задумчиво жевал овёс.
– Как у тебя глаза горят, – прошептал тёмный. – Я хочу, чтобы они всегда так горели. Хочу сделать тебя счастливой…
– Бейл, – выдохнула женщина. – Бейл… о даа, о Тьма, о, какой он у тебя огромный.
А вот это уже интересно. Я чуть было на лестницу на сеновал не вскочила. Но пока раздумывала, не прибьёт ли меня тёмный, они там повозились немного и начали самое интересное (спрятав то, на что я хотела посмотреть).
– Оо, аа, даа, оо! – вскрикивала женщина.
– Ты такая красивая, такая горячая, прекрасная моя, – умудрялся вставлять между делом тёмный. – Нет никого лучше тебя, ты вся моя, моя…
Хорошая у него дыхалка.
Скрип-скрип – стонали от мерных движений доски, сыпалась труха, а кони дёргали ушами.
– Иди ко мне, – позвал тёмный.
Небольшая пауза – и скрип возобновился в другом тоне и ритме. Похоже, сменили позу. Женщина застонала громче, запричитала:
– О да, да… Аа!
– Прелестная!
Передо мной заструился чёрный дым и сложился в кривоватую надпись:
«Не стой над душой!»
Вот это концентрация! Я бы в процессе ничего наколдовать не смогла, тем более надпись, даже кривую.
Ладно, потом попрошу показать его большой.
Когда закрывала дверь, восхваления прелестей утонули в животных криках безумной страсти. Горячая тёмному попалась штучка.
И, главное, он ничего тёмного делать не может – занят.
А коли занят, можно в его вещах поковыряться.
Вернувшись в комнату и запалив новые свечи, осмотрелась. Вещи тёмный сложил в углу за столом и прикрыл сереньким плащом. Поставив подсвечник на стол, схватила воротник и дёрнула.
Под плащом были свёрнутые одеяла.
Изумлённо моргнув, бросила плащ на кучу-обманку и заглянула в комод: только старая паутина.
Заглянула под кровать: пыль-грязь, но не поклажа тёмного.
Подстраховался, сволочь, прежде чем на сеновал отправляться.
На всякий случай зашла в соседнюю комнатушку, но там была лишь кадка с остывшей водой да узкая койка для прислуги.