Страница 21 из 129
– Ах, господин, нет, остановитесь, мне больно, больно, – я растворялась в его удовольствии от этих криков. Он запустил пальцы в волосы и потянул, и хотя я дрожала от удовольствия и лишь усилием воли не толкалась навстречу, я выкрикивала то, что он жаждал услышать: – Господин, прекратите, хватит, вы меня порвёте, – вот тут он себе льстил, размер был так себе. – Господин, ах, хватит, хватит.
Эсин будет в восторге от этой истории. Прикрыла глаза, запоминая ощущения и ситуацию. Резкий толчок – и меня охватило сильнейшее удовольствие. За волосы потянули, и я даже изобразила плач:
– Остановитесь, больно, нет… только не в меня, нет.
Он мощно придавил меня к кровати, и внутрь стрельнуло семя. Тяжело дыша, прислушиваясь к ощущениям, я поняла: если сейчас повалиться на кровать и зарыдать, он снова меня захочет. В животе приятно сжалось, я спрятала улыбку в шкуре. Заставила себя расслабиться, только плечами подёргивала. Приоткрыла рот изобразить рыдания.
В дверь резко постучали.
– Господин Нья, вам срочное послание от отца.
Вмиг он слетел с меня, натянул штаны и заносился по комнате. Подскочил ко мне:
– Молчи! Ради Света – молчи! – подбежал к двери и приоткрыл её, схватил конверт и захлопнул.
Привалившись к ней спиной, трясущимися руками быстро распечатал письмо, мгновенно прочитал, побледнел, покраснел, снова побледнел и уставился на меня с таким безумным выражением лица, что я усомнилась в утверждении тёмного, будто у этого невестой покинутого кишка тонка убить.
– Э… – Нья впился волосы, глаза забегали по полу. – Послушай, ты… ты… ты сама виновата.
В чём? В чём меня ещё обвиняют? Я задохнулась от возмущения.
Нья подбежал к комоду и стал одной рукой рыться в сумке. Осторожно сползла с кровати и двинулась к выходу, пока на меня ещё что-нибудь не повесили: мне пожара в светлом квартале хватило. Бросившись наперерез, Нья протянул туго набитый кошель.
– Это за молчание. Ты… ты не должна никому рассказывать.
А, так он хочет сохранить всё в тайне?
– Но господин, вы, – я задрожала нижней губой, обхватила себя руками. – Вы меня обесчестили.
Швырнув кошель к моим ногам (ударился глухо, ощутимо, я даже вибрацию досок почувствовала), он вновь метнулся к сумке, вытащил ещё три таких же кошеля и один початый. Протягивая их мне трясущимися руками, Нья взмолился:
– Только никому не говори. Никому. Никогда. Забудь, что тут было.
Хотела поломаться, но было чувство, что этот больной на всю голову человек отдаёт все наличные. Он ещё и перстень с пальца стянул, браслет золотой. И серёжку жемчужную из уха выдернул.
Короче, надо хватать и бежать, пока не передумал. Подняв с пола кошель, я сделала из подола карман, загрузила туда все кошельки, украшения – и ринулась прочь, не сдерживая счастливой улыбки. По коридору промчалась на цыпочках, дверь в нашу комнату открыла и закрыла бесшумно. Привалилась к ней и перевела дыхание.
Медленно опустилась на колени и развязала кошельки. Два из них были туго набиты золотыми (не знаю, что было в письме, но Нья явно умом от этого тронулся), в третьем – серебро, а в початом – медяки.
Кажется, дела налаживаются.
Только пересчитав деньги, я поняла, что тёмного в комнате нет.
И куда это он делся, а?