Страница 134 из 176
— А, это ты, — увидев его отражение в стекле и не поворачивая головы, сказала Лариса. — Чего так рано?
Она была в розовом прозрачном халатике. Черные волосы ее были собраны в коронку на затылке. На нежной белой шее курчавились смоляные завитки волос.
— Ты что, оглох? — так же не повышая голоса, спросила Лариса. Она наконец обернулась.
Теперь Ананьин жадно разглядывал ее сквозь прозрачную ткань — будто никогда не видел прежде. Он почувствовал, как острое желание, словно в молодые годы, овладевает им. «А почему бы нет? Ведь она мне жена… И мы расстаемся. Возможно, надолго».
Ананьин подошел, молча ласково провел ладонями по обнаженным полным рукам Ларисы. Кожа была шелковистой, упругой. Их взгляды встретились. Она смотрела на него, как всегда, снисходительно-равнодушно. Зрачки ее зеленых глаз, освещенные солнцем, казались темнее обычного.
— Ну что ты так уставился на меня?
— Я…
— Ты…
Ананьин, не отвечая, стал подталкивать Ларису к кровати.
— Ты что, Сергей, ты что? С ума сошел…
Она редко называла его Сергеем, и по тому, что Лариса назвала его по имени, он понял, что она ему уступит.
— Так вот что привело тебя домой в столь неурочное время? Любовь…
— К чему эта ирония, Лара… Неужели ты не можешь без этого?
— Не могу.
— Напрасно… Я сейчас уезжаю в Ростов с секретными документами. И со мной может случиться всякое… Дорога простреливается…
— Куда ты уезжаешь?
— В Ростов.
— А я?
— Ты останешься пока в Таганроге. Завтра или в крайнем случае послезавтра я вернусь за тобой.
— Врешь ты все, Ананьин! Не вернешься ты…
— Клянусь тебе, я вернусь! Я и сейчас взял бы тебя, будь хоть малейшая возможность. Шелест и Григорьев тоже не берут бросаете!..
— Я не хочу продолжать разговор в та своих жен…
— Подхалимов, значит, своих берешь, а женком тоне…
— Не хочешь?.. А я хочу!.. Ты все врешь! Врешь, что вернешься! Если бы хотел, взял бы сейчас… Ты просто бежишь, спасаешь свою «драгоценную» жизнь. И я тебе сейчас — помеха, обуза…
— Я сказал, что не хочу говорить с тобой в таком тоне…
— Нет, уж ты послушай… Ты меня бросаешь, так послушай… Не сегодня завтра здесь будут немцы. Фашисты! Как я буду жить при немцах?.. Я!.. Жена работника НКВД…
— Переезжай на Касперовку, к тетке… Там тебя почти никто не знает…
— Вот ты и проговорился, Ананьин… Значит, я остаюсь здесь и должна жить при немцах…
— Не придирайся к словам, Лариса… Я только даю тебе совет… На всякий случай…
— Нужны мне твои советы… — Лариса выругалась. — А где я буду жить и как — это уж не твоя забота. Понял?
— Как это не моя забота?.. Ты носишь мою фамилию…
— Плевать я хотела на твою фамилию… Тоже мне, фамилия… Так знай: я не жена тебе больше… А фамилия моя — Заозерная! И еще знай: я никогда тебя не любила! Никогда! Слышишь?..
— Ты хочешь обидеть меня, сделать больно… Но твои слова меня мало трогают… Моя голова сейчас занята другим…
— Конечно, другим… Другим… Уходи! И чтоб мои глаза тебя больше никогда не видели…
Около Пятихаток машину Ананьина обстреляли немецкие танки. Поднимая черные земляные фонтаны, снаряды рвались рядом со шляхом.
— Скорее в балку! — крикнул Ананьин шоферу.
Машину резко качнуло на выбоине. Ананьин больно ударился об угол и матерно выругался. Снаряд разорвался совсем близко, и по фургону забарабанили комья сухой земли. Ананьин вцепился руками в дверцу и втянул голову в плечи.
Наконец машина заскочила за бугор. Шофер хотел остановиться, но Сергей Аристархович приказал:
— Гони!
Только когда они проехали несколько километров, разрешил:
— Остановись.
Но тут они услышали резкий, завывающий рев «мессершмиттов».
Звука пулеметной очереди Ананьин не слышал — все заглушил треск лопнувшего лобового стекла: осколки брызнули в разные стороны. Ананьин инстинктивно закрыл лицо руками, а когда отвел их, то увидел, что они в крови… Шофер рядом, как мешок, ссовывался с сиденья вниз. Глаза были открыты, а изо рта змеилась тоненькая темно-красная струйка. Руки шофера еще лежали на рулевом колесе, но машина мчалась неуправляемой, произвольно выбирая направление, рыская на выбоинах.
Ананьин схватился за ключ зажигания, успел его повернуть, и тут газик на яме так тряхнуло, что Ананьин подскочил вверх, ударился о перекладину и потерял сознание.
Сколько он был в беспамятстве, он не знал. Скорее, это был нервный шок, потрясение, короткий обморок. Придя в себя, он почувствовал едкий запах дыма. Полуторка горела. Машина загорелась с кузова, и это было счастьем для Ананьина. Если бы пуля попала в бензобак, который располагался прямо перед кабиной, произошел бы взрыв, и его уже не было бы в живых.
Ананьин выскочил из кабины. Шофер убит наповал — это сомнений не вызывало. Но Шелест и Григорьев… Что с ними? Весь кузов фургона охватило пламя. Ананьин фуражкой прикрыл лицо, защищаясь от жара, подбежал к дверце и рванул ее: она распахнулась. Из фургона вывалился мертвый и уже обгоревший Григорьев. Ноги Шелеста в дымящихся сапогах торчали у выхода.
От притока воздуха пламя внутри фургона вспыхнуло с новой силой. Горючего материала было достаточно. Горели папки, горели «дела». «Ну что ж, по крайней мере, они не достанутся немцам», — мелькнуло в сознании у Ананьина. Но что теперь делать ему? Возвращаться назад, в Таганрог? Или попытаться пройти в Ростов? Судя по всему, сплошной линии фронта нет. Значит, можно пробраться.
Ананьин оглядел себя. Руки его были в крови. На пиджаке и брюках тоже кровь. Почему-то только одна нога оказалась обутой. Другая туфля, видно, осталась в кабине. Полуторка уже догорала.
Вечерело. Солнце заходило за горизонт, обливая степь розовым закатным светом.
Ананьин решил пробираться в Ростов. Идти в одной туфле было неудобно, и он, расшнуровав ее, сбросил с ноги.
На степь уже ложились вечерние тени.
Ананьин знал, что ростовский шлях лежит вправо от того места, где он теперь находился. Он и принял вправо с намерением как можно ближе подойти к шляху, который должен был служить ему ориентиром.
Сначала шел по стерне — земля под ногами была твердой. Но потом началась пахота. Идти стало труднее.
Ананьин кое-как добрался до края поля и натолкнулся на тропинку. «Куда-то же она меня выведет», — решил он и пошел по тропинке.
С наступлением темноты стрельба на северо-востоке стала стихать. Он и раньше слышал, что немцы ночью не воюют. Теперь и сам убедился — не воюют. «А может, уже просто продвинулись дальше к Ростову или даже взяли Ростов? Нет! Ростов они взять еще не могли. Не могли сдать так Ростов, почти без боя…»
Ночь стояла лунная. Осенний воздух был прозрачен.
Ананьин вовремя увидел впереди несколько темных пятен, будто копны сена среди поля. Но это были не копны, а автомашины. Ананьин осторожно лег, вглядываясь и прислушиваясь. Ветерок с той стороны донес до него говор, сильно приглушенный расстоянием.
Потом там загорелся костер. Загорелся сразу. Видно, плеснули в костер бензином, чтобы быстрее, и он вспыхнул. Конечно, это немцы. Теперь уже и пламя костра давало возможность разглядеть очертания автомашины это были большие крытые грузовики, таких у нас он не видел.
Ананьин пополз в сторону кукурузного поля. И только в кукурузе поднялся. Но идти быстро (а ему хотелось уйти как можно быстрее от этого места) оказалось невозможно: перестоявшаяся кукуруза сухо, предательски шелестела. Пришлось идти бочком, между рядами. Но вот уже не видно даже отблесков костра. Давно не слышно чужого говора. Можно идти не опасаясь. И тут кончилось кукурузное поле, которое надежно укрывало его от чужих глаз.
Ананьин почувствовал усталость и опустился на землю. С наслаждением вытянул натруженные ноги — давно не приходилось ему так много ходить.
От земли тянуло холодом: можно схватить воспаление легких. Надо было вставать и идти.