Страница 118 из 156
— Тоже мне, ясновидец! Выдача гороскопов без ущерба для биографии! — окончательно завелся Дональд.
— Дон! — протяжно останавливает его Сима. Как в колокол: — Дон!
Мне больно видеть ссорящихся влюбленных. Вопреки собственной славе, я боюсь влюбленных. Оттаешь с одного бока, раскроешься чуток — и пустота там внутри не затягивается, сосет и морозит, будто свищ в скафандре.
А главное — еще пять минут, и я совсем не уверен, что мне удастся уйти.
Черт те что! И почему она не утратила привычки так улыбаться? Так заразительно. Так мило.
— Ладно, братцы. С вами хорошо, но «Пульверс» — хуже дитяти малого, пойду…
— Брось, рано еще! — удерживает меня Веник.
— Нет-нет, не уговаривайте. Рад был…
А никто и не уговаривает. Сима занавесилась ресницами. Дональд не скрывает облегчения. Лишь Веник разволновался:
— Постой, Тарасище, куда спешить? Посиди еще… — Он, щурясь, смотрит на часы.
— Не жди, — тихо говорит Сима. — На конкурсе она. В Канберре.
— А почему сама не сказала? — Мой друг вспыхивает и срывает зло на пустом кресле: оно вздулось, накренив стол так, что мы едва успели расхватать стаканы. Потом, нервно дергаясь, убралось в пол.
Не понимаю, что с моим лицом: от столиков со мной здороваются незнакомые люди. Отвечаю направо и налево, Симу для меня будто пеленой застлало. Не вижу — и все.
— Пойдем, провожу, — угрюмо предлагает Веник.
Мне безразлично. Машинально раскланиваюсь. Даже, по-моему, изображаю улыбку. Сима подала руку. В глаза не смотрит.
Все правильно. А то раскукарекался тут, чародей-прорицатель, навоображал невесть чего. Такие девушки не бывают «незанятыми». У них на это не остается времени.
Дорогу мне загораживает юное существо — прозрачное, как льдинка, и застенчивое, как Чебурашка. Краснеет всей кожей от шеи так, что ворот открытого цветочувствительного платья наливается дымкой.
Долго силюсь что-либо понять. Ага, дошло. Она директор этого кафе. Общественный факультет, первый курс, каникулы. Автомат-дегустатор рекомендует включить в меню мой напиток…
— И в добрый путь, включайте. — Я делаю попытку отмахнуться. — Синтезатор выдаст дубль-рецепт — при чем тут я?
— Но вы же знаете… — Голосок директора срывается, платье начинает полыхать китайским фонариком. — Вы должны окрестить напиток. Или разрешить воспользоваться вашим именем…
Еще того не легче, оказали честь. «А не плеснуть ли нам, други, по ковшичку тарасика?» — «Имеешь в виду такого терпкого, со слезой? Почему бы и нет?» Прошумит мое имя по кафе месяц или целый сезон. Да не в том дело. Назвать, безусловно, можно. Ой как хорошо можно назвать!.. Только будет ли кое-кому это приятно?
Ну-ну, опять цветные перышки топорщишь?!
— Раз надо — пожалуйста… Пусть будет… (Имя, имя, два звука в сердце!) Пусть будет «Сезам». Коктейль «Сезам».
— Ой как здорово! — Директор просияла, захлопала в ладоши. Что с нее взять? Первый курс. Каникулы.
Подошел к балюстраде, сунулся лбом в фонтан. Струя отодвинулась. Но я дотянулся. Зачерпнул ладонью. Вылил полную пригоршню намагниченной воды себе за шиворот… Она с трудом разлепила жесткие губы.
Я не услышал ни слова и лишь спустя бесконечную секунду нащупал на ее поясном пульте блок связи. Запинаясь и морщась, она прошептала: «Ветер кружит нам головы, утопая в серых слезах Земли. Там мыши, Тарас, не ходи!»
Подумать только, она твердила стихи! Стихи о пыли, которая ее убила. А врачи заявили: шок!
Токер надрывался так, что я почти не слышал Веника. Или не вслушивался — в принципе, одно и то же. Мы шли по набережной. В сознание, не задевая, проникало:
— …Невезуха какая. Я говорю: переменим потом, некогда сейчас, у меня камералка… А она — буду я дважды уют создавать! Не все ли равно, говорю, пятый уровень самый здоровый… Ну и подумаешь! А в моде восьмидесятый… Слушай, говорю, ну ты меня любишь? Люблю, говорит, а на пятый все равно не поеду… Ты не слушаешь? — Веник умолк, подозрительно уставился на меня.
— Отчего же? Могу повторить. На пятый уровень не поеду…
— Я вижу, уплыл ты куда-то…
Он прав. Меня опять занесло на «ипподром»: по его вороненой поверхности мчалась, закрывая голову, Лида…
Останавливаемся под аркой гравиподъемника. Мимо гордо шагают со смены практиканты-старшеклассники в серебристо-серых форменках. При виде нас подтянулись, дружно кивнули, Миновав, опять заспорили. Особенно неистовствовала, как я заметил, крепенькая синеглазая девчушка с шевроном младшего диспетчера — совсем неплохо для коротенькой летней практики.
— А я говорю, мезопосты устарели! Сто километров без толку тащим вверх пыль и лишь там начинаем работать.,
— Ты, Дашка, что, расчет забыла или у тебя защитные релюшки распаялись? — возразил юношески неустановившийся басок. — Знаешь, сколько надо энергии, чтобы питать в атмосфере разделители и домны?
— Стандартно мыслишь, Пуэбличек! Ты про полипы когда-нибудь слыхал?
— При чем тут полипы? Это же океанские животные!
— А если воздушную полиморфную породу вывести? Или даже вакуумную? Пусть сидят в шахте и каждая порода свой химический элемент усваивает… Дешево и просто!
Последние девчушкины слова я едва расслышал. Но и без того представил себе, как гигантский воздушный полип унижет ствол гравиподъемника сухими облаками-щупальцами и легко сделает то, чего мы сейчас добиваемся сложнейшими механическими устройствами и чуткой, но до жути капризной автоматикой. И тогда не будет ни отстойников, ни «ипподромов», ни «станционных смотрителей»…
Надеюсь, однако, это будет не скоро.
Подходим к кабине подъемника. Прощаться жаль, оставаться вместе незачем. Пористая земля под ногами испускает знойные вздохи. Я часто шаркаю подошвами, стирая пыль, будто не туда, ко мне, волокут ее воздушные ручьи и речки. Ко мне и еще к трем сотням мезопостов, но у меня впечатление, что вся земная пыль налипла на мои подошвы — так отяжелели ноги. Веник, страдая, лезет в карман, щелкает крышкой портсигара. Беспепельная сигаретка, тонкая и длинная, как спица, тает, кажется, от одного взгляда. Но я все равно закашливаюсь и отступаю на шаг. Мой друг спохватывается, отгоняет ладонью назойливый аромат.
— Невезуха такая, а ты не слушаешь, — канючит он, не отпуская моего рукава. — Я тебе тоже, как и ей, надоел, да?
Еще как! Но ведь этого не скажешь.
— Задумался, извини. Если нужно, я помогу, хочешь?
— Конечно, хочу. — Он невозможно перекручивается, заглядывает в глаза. — У тебя получится, я знаю.
Я тоже знаю, обязательно получится: я в силах уговорить для него даже кинозвезду. Однако мне и в самом деле пора. Хоть и жаль Веньку. Мне всех сегодня жаль.
Кроме себя. Кто бы взялся уговорить меня? Я тоже верю в легкий глаз. И, может, не очень бы сопротивлялся…
— А хочешь, наплюй, поехали ко мне, а? У меня хорошо…
— У тебя хорошо, — как эхо откликается Веник. — Лида всегда тебя ждет.
Это точно. Знать бы тебе, поросенок, правду! И почему я скрываю даже от него, в первую очередь — от него?!
Веник не прячет радости: раньше я ни разу не приглашал его на мезопост. И никого другого тоже. С той первой гочи с Лидой.
— …Не спеши, ладно? — сказала она, отодвигаясь. Моя рука соскользнула на ее холодное, в ознобистых пупырышках колено.
Токер охрип и с опозданием перескочил на африканские ритмы.
В гравиподъемнике движения не чувствуется. Лишь редкие микроскопические встряхивания свидетельствуют, что в соседней шахте навстречу нам проплывают ноздреватые брикеты — продукция «Пульверса». Отдельно органика. Отдельно минералы. А то и химически чистые элементы и мешках. Слитки металла попадаются нечасто: их почти целиком потребляют вакуум-домны. Я так сросся со станцией, что отчетливо представляю себе каждый брикет там, за матово-туманными стенками кабины, которые за четверть часа пути меняют цвет от жемчужного до густо-фиолетового — от цвета Земли до цвета Космоса. Сегодня мы едем долго. А может, это только кажется: Веник опять нудит.