Страница 28 из 68
Наконец ему удалось преодолеть свой страх, и он вышел из помещения, приказав ординарцу принести мундир. Но в этот момент второй солдат, влезший на крышу за флагом, был ранен в руку. Всем показалось, что выстрел прозвучал уже совсем с противоположной стороны, но также издалека.
Флаг сбили длинной пулеметной очередью.
Тех, кто стрелял, не нашли, хотя и перевернули весь городок. По приказу Койфера забрали нескольких мирных жителей — мужчин и женщин — и расстреляли их.
А спустя несколько часов в комендатуру начали поступать одно за другим сообщения о действиях партизан в разных пунктах района. В одном — разгромлен полицейский гарнизон, в другом — повешен староста, в третьем — сожжена станция, взорваны железнодорожный и шоссейный мосты, перебита охрана…
У Койфера голова кружилась от этих известий.
Визенер, забыв о субординации, зло обратился к нему:
— Я предупреждал вас, господин штурмфюрер. Нужно было ожидать, черт возьми, что они именно так отметят свой праздник. Это уже стало у них обычаем… А вы утешали себя тем, что они перед праздником на несколько дней успокоились. Нужно было понимать!
Койфер молчал.
Вскоре после разговора появились четыре солдата из отряда Визенера и сообщили о разгроме гарнизона в Пригарах. Четверо солдат — это все, что осталось от сорока немцев и полицейских, оставленных Визенером в деревне. Обер-лейтенант побледнел. На этот раз злорадно усмехнулся Койфер: в глубине души ему хотелось, чтобы произошло что-нибудь подобное и он смог бы в свою очередь упрекнуть Визенера. Когда солдаты и дежурный офицер вышли, Койфер с ядовитой иронией сказал:
— О, я прекрасно вас понимаю, господин обер-лейтенант, вы знали или догадывались об этом налете и, чтоб спасти свою жизнь, удрали из деревни…
Визенер вскочил, как ужаленный; лицо его налилось кровью. Его взбесило, что этот тупой, как он всегда думал, эсэсовец разгадал его маневр.
— Я не позволю! — закричал он.
Койфер тоже вскочил, ударил кулаком по столу.
— Вы — трус! Я вас под суд отдам!.. Вы не имели права бросать гарнизон.
Визенер зло засмеялся.
— Это еще нужно доказать, господин штурмфюрер. А вот вас… вас все видели, когда вы в одном нижнем белье удирали из пустого дома.
Комендант обмяк, устало опустился в кресло, вспомнив свой позорный испуг.
С этого дня Койфер потерял последние остатки душевного равновесия. Он не спал по ночам: все время ему мерещилось, что кто-то крадется в темноте к дому, режет часовых и пытается проникнуть к нему в комнату через окно. Он в испуге оглядывался на часового, дежурившего в спальне, и, убедившись, что его неподвижный силуэт на месте, закрывался одеялом с головой. Но тогда его начинали преследовать звуки — выстрелы, крики.
Днем он бродил, как тень. Его изобретательность окончательно иссякла, и он уже не мог придумать ни одной новой меры против партизан. Как-то само собой получилось так, что все комендантские обязанности добровольно взял на себя Визенер. Выполнял он их, как говорится, на совесть. Койфер убедился в этом, когда прочитал приказ Визенера о том, что тот, кто поймает бывшего секретаря райкома партии Лесницкого, получит от оккупационных властей пятнадцать тысяч марок, двадцать пять гектаров земли, трех лошадей, пять коров и другое имущество. Койфер удивился, как это он сам не додумался до такой простой вещи, и примирился с деятельностью своего добровольного заместителя, даже постарался забыть тот оскорбительный разговор, который произошел между ними первого мая.
Каждый вечер Визенер докладывал ему о событиях дня. События бывали разные — и печальные и веселые, печальных, впрочем, было больше. Но из всего того, что рассказывал Визенер, комендант понимал только одно: с наступлением весны партизанские агитаторы наводнили все деревни, весь район и ведут свою работу, мобилизуя народ в отряды. Отряды эти вырастают в огромную невидимую и неуловимую армию, ставшую необычайно опасной для гитлеровской армии силой… Партизаны становятся настоящими хозяевами в районе, находящемся в глубоком тылу, а он, комендант, представитель гитлеровской Германии, присланный, чтобы установить здесь «новый порядок», вынужден защищать самого себя и постоянно дрожать за свою жизнь. Положение было унизительно-обидным. Какие меры еще можно изобрести для борьбы с партизанами? Несколько раз он хотел было спросить совета у Визенера, но гордость не позволяла ему этого.
Его вывел из затруднения секретный приказ фельдкоменданта. Приказ привез ему офицер фельдсвязи, приехавший под усиленным конвоем — легковую машину эскортировали грузовик с солдатами и два десятка мотоциклистов. Увидев из окна кабинета такой конвой, Койфер преисполнился величайшим уважением к неизвестной еще бумажке и ждал ее с надеждой и страхом. Волнуясь, он разорвал конверт и несколько раз перечитал все — от первого до последнего слова. Лицо его озарилось торжествующей улыбкой, он выпрямился, величественно прошел от дверей, где он встретил офицера фельдсвязи, к столу и сел в кресло, закинув ногу за ногу.
— Чудесно!
В одно мгновение он снова превратился в сурового штурмфюрера, бога и царя вверенного ему района. Властным кивком головы он пригласил офицера сесть и затем спросил ею:
— Вы знакомы с содержанием приказа?
— Да. В случае… у меня все было подготовлено, чтобы уничтожить его.
— Гениально! — Койфер с упоением ударил ладонью по бумаге. — Гениально!
— Но успех будет зависеть от столь же гениального исполнения приказа, — осторожно заметил офицер фельдсвязи.
— Я, — Койфер даже сделал нажим на слове «я», — сделаю все, чтобы выполнить этот приказ. Передайте, — он встал, и офицер связи тоже вскочил, — передайте, что приказ будет выполнен в точности.
Когда офицер уехал, Койфер вызвал к себе Визенера. Обер-лейтенант, едва взглянув на своего начальника, сразу почувствовал перемену и, насторожившись, поправил ремень.
Комендант дал ему прочесть приказ и, когда тот окончил чтение, сказал:
— Я поручаю организацию всего этого вам, господин обер-лейтенант. Надеюсь…
Поручение понравилось Визенеру. В этой новой работе было много рискованного, увлекательного, а самое главное — открывалось широкое поле для размаха его собственной инициативы, что его всегда особенно привлекало.
Остаток дня они провели за общим столом, разрабатывая детальный план выполнения приказа.
Конец работы ознаменовали хорошим обедом и изрядной выпивкой. Пили за успех.
Луна заливала матовым светом бескрайные просторы поля. Было так светло, что можно было даже читать. От этого света терялось ощущение расстояния: близкие предметы казались далекими, а дальние, наоборот, приближались, расплываясь, как в тумане, приобретая необычные, фантастические очертания.
Был конец мая. Травы наполняли воздух густым ароматом. На молодую зелень легла роса, чистая и сверкающая, как алмаз. Месяц выткал на росе серебряные стежки. По одной из них, навстречу луне, шли два человека. Впереди — мужчина, одетый в обычную крестьянскую одежду, следом за ним, шагах в трех от него, — женщина в темном платье, плотно облегавшем ее стройную фигуру. Они старались идти быстро, но их ноги устало цеплялись за неровности почвы, за траву, а на бороздах женщина несколько раз спотыкалась. К счастью, поле было чистым и ровным и даже, несмотря на такое позднее время, большей частью еще не вспаханным. Только кое-где встречались узкие полоски яровых посевов. Всходы доходили уже почти до колена, и ноги спутников были мокрыми от росы.
Мужчина остановился, повернулся к своей спутнице и предложил:
— Давайте, Татьяна Карповна, разуемся. Так будет легче, а то я едва иду.
Она молча нагнулась и ловким движением сбросила туфли, стукнула ими одна о другую, чтобы отбить налипшую землю.
— Готова, Павел Степанович.
Лесницкий сел на росистую траву и начал стягивать намокшие сапоги. Сняв их, он стал растирать сухим концом портянки уставшие ноги.