Страница 38 из 92
Он шагнул вперед, громыхая жестким дождевиком, и мужики, угрюмовато помалкивая, двинулись следом. По правую сторону, стараясь идти с ним в ногу, тяжело, по-медвежьи ступал Ворожнев, заспанный, с угольно-черными небритыми щеками; по левую пристроился Мрыхин, теперь назначенный Аникеем в заместители, он был хмур после очередного перепоя; позади, глядя друг другу в затылки, подтягивались кладовщик Сыроваткин, крутивший длинной жилистой шеей, и сутуловатый Тырцев, который норовил держаться чуть в стороне.
Лузгин не пригласил Константина, не обернулся, не посмотрел, идет ли парторг вместе со всеми. Ему, видимо, даже не приходило в голову, что тот может заупрямиться и отстать от его свиты.
«Эге, да он, кажется, убежден, что я подчинюсь его воле и стану таким же карманным секретарем, как Мрыхин,— подумал Константин.— Может, сразу сбить с него спесь и сказать, что вечером бюро? Нет, повременю».
Словно почувствовав его настроение, Лузгин остановился и, добродушно посмеиваясь, показывая редкие прокуренные зубы, крикнул:
— А ты что, комиссар, отстаешь? Плохо поел с утра? А мы на рысях идем, всю жизнь на ногах!
Теперь он! вместе шагали впереди, а все остальные чуть сзади. Изредка останавливаясь, Лузгин, не оборачиваясь, крючком согнутого указательного пальца подзывал к тебе то одного, то другого, сердито выговаривал за какое-то упущение, и все опять двигались дальше.
У открытой силосной ямы, из которой тянуло тяжелым запахом гнили, указательный палец застыл торчком.
— Ефим! — Лузгин подождал, когда Тырцев засопит у него за спиной.— Пошто силос не дочиста выгребаете?
— Мой недогляд, Аникей Ермолаевич.— Бригадир смущенно кашлянул в кулак.— Снизу он малость подпорченный, скотина плохо его ест...
— Сам ты подпорченный! — грубо остановил его председатель и возвысил сиплый голос до крика.— Если приспичит, сам за милую душу сожрешь! А чем будем животину кормить, когда ее в три раза больше станет? Радио включал сегодня?
— Слышал, как же...
— Тут слышать мало, надо прочувствовать, чтоб до сознания дошло,— чуть сбавив тон, поучал Лузгин.— Беречь надо колхозное добро пуще своего...
Он говорил громко, чтобы его могли услышать колхозники, работавшие у силосной ямы. Они перестали бросать силос в машину, и на край ямы выскочила лупоглазар коренастая девка в стеганке, повязанная красным платком, истошно крикнула:
— Идите полюбуйтесь хоть, в чем мы робим! Все горло продрали, а бригадир и рылом не ведет!
Подпрыгивая на одной ноге, она дергала другой, обутой в рваный резиновый сапог.
— Ефим! — Указательный палец задергался, как на ниточке.— Тебе что, надоело ходить в бригадирах? Хочешь в рядовые перебраться! Могу уважить твою просьбу!..
— На складе сапог не было, Аникей Ермолаевич! — застонал Тырцев.— Вот хоть Сыроваткина спросите!..
— А Сыроваткин кто такой, чтоб о народе не думать? — грозно вопрошал Лузгин.— Да ежели народ лишит вас своего доверия, то куда вы денетесь? На что годитесь? На силос разве!
— Заверяю вас — завтра получат! — Кладовщик выскочил вперед, нескладно размахивая длинными руками.— Вчера в райпотребсоюзе обещали выделить на нашу долю...
— Гляди, Сыроваткин, как бы я твою долю не определил и не сделал ее сиротской,— не принимая никаких оправданий, властно поучал председатель.— Что мы без парода? Пыль, прах, дунь — и нету нас! Мы обязаны денно и нощно печься о нем! Как утром продрал глаза, сразу думай — чего я нонче обязан сделать для народа? Какие его нужды удовлетворить перво-наперво?
Константин переводил взгляд то на женщин, стоявших В темно-коричневом месиве силоса, то на девку, слушавшую председателя с полуоткрытым ртом, и старался понять, верят они Лузгину или нет. Но то, что он на их глазах унижал бригадира, очевидно, было им по душе. Бригадир слушал хулу, понуро опустив голову, горбился и отводил глаза.
И теперь, куда бы они ни являлись, везде повторялось одно и то же — Лузгин распалялся гневом, кричал на своих помощников, а те дымили цигарками и пристыженно отмалчивались.
«Неужели они сговорились ломать иа людях эту комедию? — терялся в догадках Константин, которого уже мутило от этого балагана.— Но сколько же в колхозе таких простаков, которые могут ему поверить?»
Колхозники тоже сегодня будто сговорились и вели себя загадочно. В кузнице, полной железного перезвона и сиплого дыхания мехов, крутились возле наковальни братья Яранцевы, голые по пояс, медные в жарких отблесках горна. Они ни на минуту не оторвались от молотов, даже не обратили внимания на Лузгина, и тогда Аникей, придравшись к какой-то мелочи, наорал на Мрыхина, хотя тот явно был не виноват. Под навесом, где грохотала пилорама, на Лузгина ошалело закричал парень, подводивший на вагонетках бревно к трясущимся, как в лихорадке, пилам: «Не лезь под руку, не мешайся под ногами!»
Аникей, отойдя в сторону, сбитый с толку криком, смотрел, как, урча и повизгивая, вгрызаются в мякоть бревна сверкающие пилы. На низком срубе строящегося телятника сидели по углам плотники и, оседлав свеже-ошкуренные бревна, взмахивали блестящими, будто выхваченными из воды, топорами, Б ответ на приветствие председателя топоры замелькали чаще, брызнула сверху белая пахучая щепа, и Лузгин опять срывал злость на бригадире, который не сумел вовремя подвезти строителям тес и другие материалы, хотя, по-видимому, можно было обойтись и без них.
Лишь подойдя к амбару с семенным зерном, Лузгин заметно присмирел. Звякая связкой ключей, Сыроваткин скрипнул ржавым замком, отвел на сторону длинную железную накладку, и все, старательно очистив о скребок грязные сапоги, вошли в амбар, вошли молча й минуты две-три благоговейно стояли в полной тишине, как в храме. Из единственного окна, высоко над балками и перекрытиями, падала широкая полоса света, обливая золотом тусклые россыпи зерна. Стойко держался запах муки, холодноватый и сытный.
Молча озираясь по сторонам, словно никогда не бывали тут, мужики глядели на загруженные пшеницей закрома и переступали с ноги на ногу. Сыроваткин зачем-то стянул с головы шапку, положил ее на холмик зерна, запустил по локоть руку в хлебную гущину, зачерпнул полную пригоршню, и зерно с сухим шуршанием вытекло сквозь
разведенные слегка пальцы, рождая тонкую, заструившуюся в солнечном луче пыль...
Константин смотрел на лица своих спутников, дивясь происшедшей в них перемене. Это были те же самые лица, полные притворства, хитрости и корысти, но сейчас в них проступало что-то непривычное — словно на время отрешившись от притворства и хитрости, они стали снова прежними мужиками, которые когда-то давно ходили босыми ногами по влажной земле, разбрызгивая горстью зерно из висящего на плече лукошка. Что сейчас говорило их душам это грузно лежавшее в закромах зерно?
Потрясенный Константин сам заразился вдруг охватившим всех настроением, чувствуя, что и над этими людьми, погрязшими во лжи и корысти, еще сохранилась могучая власть добра, власть земли, сулившей людям голодную или сытую жизнь.
— Мыши не водятся? — тихо спросил Лузгин,— Не протекает нигде?
Сыроваткин помотал головой, и тогда Лузгин, подавив глубокий вздох, с каким-то просветленным и сосредоточенным лицом вышел на предамбарье.
— Неделя-другая, и начнем сеять,— щурясь на солнце, сказал он и, глядя себе под ноги, раздумчиво зашагал дальше.
За амбаром возвышалось овощехранилище, похожее на холм, в сухой щетинке прошлогодней травы. Лузгин, а за ним и все остальные протиснулись в темную нору хранилища и со света сразу будто ослепли, провалились в сплошной мрак. Замигал где-то в глубине подвешенный к стояку фонарь, но он не разгонял кромешную темень, пропитанную тяжелым, удушливым запахом плесени, гнили и сырости. Как тени двигались, шевелились в этом мраке женщины, ползавшие по буртам картофеля, глухо стучали в ведра отобранные ими картофелины.
— Здорово, бабоньки! — настраиваясь на балагурство, загудел Лузгин, но, так как никто не ответил ему, он притворно удивился: — Да есть ли тут кто живой?