Страница 26 из 92
— С музыкой убежал? — спросил он, когда женщина начала всхлипывать.— С гармонью, говорю, скрылся или так, налегке?
— С ей, проклятущей! С ей! —простонала женщина.— На куски бы ее разрубила и в печке сожгла! Он за нее, как младенец за сиську, держится — спать ложится и то рядом кладет. Чуть не в обнимку спит с гармозой своей!..
Константин подумал, что женщина опять разревется в голос и нужно будет утешать ее и говорить какие-то бесполезные слова, но она неожиданно посуровела, отвернулась и стала смотреть на пыльное окно, на белую, припо-
решенную пылью вату с черными угольками между рамами.
— Не иначе как у печника твой Цапкин,—сказал Мрыхин.— Тот вчера из Новых Выселок вернулся — пять печей там сложил, есть на. что разгуляться.
— Что ж, они с утра начали пьянствовать? — спросил Константин.
— У кого совести нет, тому все едино, ночь ли, день ли,— странно изменившимся после крика голосом тихо проговорила женщина.— Пилось бы, да елось, да работуш-ка на ум не шла.
— Тогда, может быть, нам сходить к этому печнику и выяснить все на месте, а? — нерешительно предложил Ма-жаров и, не дожидаясь согласия Мрыхина, потянулся за шапкой.
— А что выяснять-то? — Женщина горько усмехнулась.— В стельку он пьяный или на ногах еще держится? Валяйте! Я пе пойду. На кулаки лишний раз нарваться— радости мало!
После метельной непогоды над деревней плыло в морозном тумане солнце, мягким отсветом отливали сугробы, искрились опушенные снегом заборы, висели над крышами косматые папахи дыма.
Константин молча прошагал за Мрыхиным половину деревни, но чем ближе подходил он к избе печника, тем сильнее овладевало им томительное беспокойство. «Не зря ли я все это затеял? — думал он.— Ну чего я добьюсь, цопав в компанию пьяных людей?» Он успокаивал себя тем, что все равно ему никуда не уйти ни от женских слез и жалоб, ни от пьянства мужиков. Теперь он уже не имел права не отозваться на любой крик о помощи, но шел туда с чувством человека, которого заставляют что-то делать, хотя заранее связали ему руки...
Изба печника была на отшибе, за оврагом. Овраг, видимо, каждую весну размывало вешними водами, пока часть огорода не сползла вниз и над пропастью, как большое воронье гнездо, не повисло все подворье с ветхим, крытым почернелой соломой сарайчиком. Вросшую по самые окна в землю избу так завалило, засыпало снегом, что издали казалось, что дым струится из белого, похожего на курган сугроба. Из полуогороженного, с ребрами стропил и клочьями соломы сарайчика выглянули две грязные овцы и тут же метнулись обратно. Вся изба, полыхавшая жаркими сполохами двух окон, сотрясалась от гула и топота, сиплого воя гармони, хмельных голосов. Было непо-
нятно, почему она не заваливается от одних криков. Может быть, оттого, что ее держали подпиравшие стену три кряжистых стояка.
Мажарова и Мрыхина, должно быть, заметили раньше, чем они подошли к калитке, на крыльце их уже встретила хозяйка — веселая, красная от вина и духоты, за нею выскочили гости, обступили, дыша винным перегаром.
— Не побрезгуйте нами,— нараспев заговорила хозяин ка.— Милости просим в дом...
— Это с какой радости у вас гулянка? — строжась, спросил Мрыхин.— Вроде утро на дворе, добрые люди наработались до пота, а вы, выходит, для работы еще и не вставали?
— Дело не малина, в день не опадет! — подталкивая Мрыхипа в спину, твердила хозяйка.— Мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем!
Гости ответили на ее слова густым гоготом, среди них появился и сам печник — сухонький, чем-то напоминавший подростка, низкорослый мужик с белесыми ресницами.
— Нам бы повидать Прохора Цапкина,—испытывая вяжущую неловкость, сказал Константин.— Хотелось бы побеседовать...
— Повидать — это можно, а побеседовать никак! — Бестолково размахивая руками, печник чуть не повис на шее Константина.— На полный сурьез говорю...
— Почему?
— Не может по причине плохого состояния... Не верите — поглядите сами.
Теснимый мужиками, Константин протолкнулся вместе со всеми в избу. Там на широкой лавке, картинно нод-боченясь, сидел в желтой рубахе Прохор Цапкин. Свесив махорчатый чуб над мехами гармони, он растягивал ее от плеча до плеча и, щерясь пьяной улыбкой, тянул воющим голосом:
По-за-быт... ды по-за-бро-шен, С ма-лады-ых, ю-ны-ых ле-ет..,
— Артис, да и только! — восхищенно орал на ухо Константину печник.— Он когда трезвый на собрании говорит — заслушаешься. А счас с него чего взять — он разговору никакого не понимает!.. Отними у него гармонь, и он дурак дураком, как мой вот валенок — чего он может без ноги?
Он выставил вперед валенок, повертел им, покручивая пяткой, как бы вызывая кого-то на круг поплясать, потом ни с того ни с сего сорвал его с ноги, швырнул под кровать, застучал голой пяткой по полу, выкрикивая:
— Наддай жару, Проша!.. Ходи, изба, ходи, печь, хозяину негде лечь!.. Сыпь! Не жалей!.. Где наша не пропадала!
Он затопал, закружился посредине избы, подергивая худыми плечами. Было что-то нелепое в том, как печник метался из стороны в сторону, то вскидывая черный валенок, то подрыгивая босой ногой. Но никто, кроме Константина, не обращал на него внимания, и скоро он выдохся, привалился к плечу Цапкина и стал удивленно следить осоловелыми глазами за бегущими по ладам пальцами.
Хозяйка взяла со стола чайник с самогоном, налила два граненых стакана, поднесла один Мрыхину, другой Константину.
— Нет, нет! — Он замотал головой, весь вспыхивая.— Я должен идти... Я водь на минуту, чтоб поговорить с Цапкипым... Но, видимо, разговор придется отложить...
— Правильна-а,— подтвердил кто-то из гостей.— Проспится, тогда с него и спрос другой.
— Я ему сколь разов говорил! — опять закрутился около Мажарова печник.— Пей, но ума не пропивай. Пей, но рукам воли не давай. И где хошь на него критику наведу!
Мрыхин покосился на Мажарова, поднес стакан к носу, понюхал, сладко жмурясь.
— Предлагаю вам, мужики, выпить за нового парторга! Сдал ему все дела в ажуре!.. Слушайтесь его, он теперь ваш идейный руководитель!..
Гости зашумели, повскакивали с мест, расплескивая самогон, тянулись к Константину, кричали, стукали своими стаканами о его стакан, а он, ошеломленный, не знал, что ему делать.
«Если не выпью, то ведь обижу всех,— подумал он.— Они сочтут меня гордецом. И как же я тогда смогу разобраться, почему они так бесшабашно живут, пропивают свой заработок?»
Самогон в стакане отливал голубизной, и Константин уж было решился и чуть приподнял стакан, но тут к нему снова прилип печник, поймал его свободную левую руку и звучно поцеловал.
В первое мгновение Константин не понял, что случилось, посмотрел на руку, перевел взгляд на пьяно ухмылившуюся хозяйку, увидел полный стакан самогона в другой руке, подумал, зачем он его держит, потом его словно обожгло: если бы он выпил, он оправдал бы эту рабскую выходку печника!
— Как вам не стыдно, а? — горячим шепотом выдохнул он.— Это же позорно, то, что вы... Я же не поп!
— Извините,— потерянно и жалко забормотал печник.— Но все же, так сказать... Извините...
За шумом и суетой никто не заметил, как отворилась дверь и у порога вырос Егор Дымшаков.
— Гуляем? — Он кашлянул в кулак, чтобы заявить о своем присутствии.— С горя пьем, что над нами Аникея поставили, или с радости, что Мрыхина сковырнули? Невелик прыщ, а все же беспокойно, когда он не па своем месте сидит...
— Егор Матвеевич! Родной ты мой человек! — Печник рванулся к нему, засуетился около Дымшакова, как мальчишка.— Не гребуй нами, садись к столу.
— Погоди, золотые руки — еловая голова! — Егор вразвалку подошел к Мажарову.— И ты, парторг, в эту компанию затесался? Хочешь на арбузной корке поскользнуться? Гляди — упадешь, они живо тебя свяжут.
— Я вот за Цапкиным... Жена его прибежала, жаловалась, стекла в доме выбил... Я и решил: схожу, узнаю, в чем дело...
— Ну что ж, мы его сейчас заберем,— сказал Дымшаков и тряхнул гармониста за плечо.— Эй, Прохор! Пошли домой!