Страница 18 из 92
— Что с тобой? Ты заболела?
Он взял ее за руку, но она с силой вырвала ее.
— Я здорова.
— Конечно, я тебя понимаю, тебе нелегко сейчас,— заговорил он, старательно подбирая слова, но они словно падали в пустоту.— Поверь, я не мог вести себя иначе, ведь мое заступничество могли расцепить как беспринцип-ность, и только...
- Скажите пожалуйста! — Ксения не то рассмеялась, не то всхлипнула. Оказывается, ты был еще и принципиальным! Л я, нанимая, думала, что это называется подлостью!.. До чего же было противно глядеть, как ты там выкручивался и трясся от страха, что Коробин лишит тебя своего доверия!..
— Так я же предупреждал тебя, предупреждал! — Иннокентий забыл о всякой сдержанности, свистяще выкрикивал: — Но ты решила, что умнее всех! Да! Да!.. Кто же бы мне простил, если бы я ни с того ни с сего стал защищать тебя?.. Разве тебе было бы легче, если бы и меня выставили из райкома вместе с тобой?
— Легче.— Ксения помолчала, а Иннокентий стоял в темной комнате и ждал, весь напрягшись, вспотев от волнения.— Тогда бы я знала, что рядом со мной человек, а не жалкий лицемер и ловкач. В общем, хватит, Анохин...
Иннокентий оторопел — еще ни разу с тех пор, как они сблизились, Ксения не называла его по фамилии, и это обращение испугало его сильнее, чем все обидные слова, сказанные ею.
— Уходи! Нам по о чем больше говорить...
На него опять навалился страх, но не тот безотчетный, слепой страх, сковавший его, когда он входил в комнату, нет, теперь он верил, что стоит ему сказать не то слово, сделать неверное движение, и может произойти что-то непоправимое.
— Ведь я же выручал, спасал тебя!.. Ты это хоть понимаешь или нет? — опустив голову, глухо, точно его душили, сказал он.— Неужели ты думаешь, что я па стороне Коровина?
— Значит, ты можешь отказаться от того, что говорил на бюро?
— А что я там особенного сказал? Просто проголосовал за твое исключение, чтобы потом иметь возможность помочь тебе! — В молчании Ксении было что-то обнаде-живающее, и Иннокентий торопливо договорил: — Вот увидишь! Я правду говорю!.. Пусть только пройдет кон-
ференция, и тебе вернут партийный билет, и ты снова вернешься в райком!..
— Зачем ждать? Ты можешь все исправить сегодня, даже сейчас!..
Ксения качнулась, села на кровати, протянула руку к выключателю, и резкий свет ударил ему в глаза. Не успел он сообразить, что она хочет от него, как Ксения прошла к этажерке, взяла стопку чистой бумаги, положила на стол, поставила рядом чернильницу-невыливайку.
— Вот. Садись и пиши.— Она подала ему ручку.
— Что писать? — Он машинально принял от нее ручку.
— Письмо в обком... Так, мол, и так — бюро райкома, на котором разбиралась вся черемшаиская история, было ошибочным, я вол себя не по-партийному... Коровин, спасая честь мундира, превратил бюро в суд и расправу. Ну, и так далее...
— Не будь ребенком, Ксюша! — Он отшатнулся от нее, ощущая сосущую пустоту в груди, лоб его сразу покрылся испариной.— Такие заявления наспех не стряпают!
— Я тебя не тороплю — можешь сидеть час, два...
— Да я не об этом! — Он отвел глаза от ее цепкого, стерегущего взгляда.— Есть ли резон скандалить? Я улажу все по-мирному.
— Значит, отказываешься писать?
Ее голос еще более посуровел, на смуглые щеки сквозь болезненную бледность проступили пятна румянца, мятежно разгорелись глаза.
— Ну ладно, я напишу... Но дай мне хоть собраться с мыслями, нельзя же так с бухты-барахты!.. Давай отложим до утра — один день погоды не делает...
Он чувствовал, что Ксения не верит ему, да он и сам не верил, что сдержит свое слово, но чем дольше она молчала, тем упорнее и горячее Иннокентий убеждал ее и под конец вроде и сам перестал сомневаться, что напишет такое письмо.
— Хорошо.— Ксения не глядела на него.— Если изменишь своему слову, считай, что мы не знали друг друга... А сейчас шагай, я до смерти хочу спать...
Едва Иннокентий выбрался через глухие сени и очутился за калиткой, как сразу протрезвел. «И какой черт дернул тебя за язык? — закричал он на себя.— Ну как ты будешь теперь из этого выкручиваться? Иди-от!»
Он посмотрел на светлое зашторенное окно. Может
быть, вернуться, пока не поздно, и отказаться от своего обещания?
Окно погасло, и, потоптавшись еще немного возле калитки, Иннокентий побрел сквозь густо летевшие хлопья снега, ело различая в темноте дорогу, и его мутило от безысходности, в которой он ока.чался. Ну, допустим, завтра он сможет свалиться в постель и пролежать несколько дней с бюллетенем, а йогом что? Нет, ему по уйти от ответа ми перед Ксенией, ни перед самим собой, пи перед Коровиным,.. Не пойдет же он против секретаря, да еще в такой момент, когда о районе заговорят во всей области, а то и, гляди, покатится шум дальше! И главное, где гарантии, что, подставив ногу Коровину, ты сам останешься цел и невредим? Так что нечего искушать судьбу, а то гак загремишь, что и костей не соберешь!.. Лишь бы только удержать около себя Ксению, удержать любой ценой, развязать этот стянувшийся у самого горла узел. Но как?..
А Коровин в эти минуты ходил из угла в угол в своем кабинете и думал, что более одинокого человека, чем он, нет на всем свете. Ведь просто не на кого по-настоящему положиться, некому довериться до конца. Стоит на той же конференции кому-нибудь выступить против или дажв заронить сомнение, что он не способен возглавить райком, как все полетит к дьяволу, и те, кто еще сегодня поддерживает его, отвернутся в два счета...
Он то останавливался у форточки и курил, вдыхая студеный воздух, то, настораживаясь, прислушивался, как подвывает па улице метель, хлопает где-то оторванный ветром лист железа. Размеренно покачивался маятник стенных часов, иногда за стеной грохотал дровами истопник, но не эти звуки мешали Коробину успокоиться. Обуреваемый сомнениями, он досадовал на себя, что слишком грубо и напористо вел нынешнее бюро, можно было обойтись и без крайностей, без особого нажима — большинство пошло бы за ним и так. Но, с другой стороны, тот же старик Синев открыто воспротивился ему и мог увлечь за собой других. Может быть, строгость, и настойчивость, и даже внешняя грубоватость спасли его сегодня, внушили всем, что он волевой и принципиальный человек, каким и должен быть секретарь райкома...
По раз он возвращался мыслями к Мажарову и боялся сознаться самому себе, что, кроме явной антипатии, даже ненависти, этот безрассудно смелый человек рождал в нем какое-то неосознанное чувство, очень похожее на зависть. В Мажарове как будто не было ничего особенно-
го, но, когда он начинал говорить, все слушали его с таким напряженным вниманием, какое ему, Коровину, никогда не удавалось вызвать, хотя он давно потерял счет своим речам.
«Может быть, у него есть что-то в самом голосе, этакий магнетизм, как у теноров? — ощущая горьковатый табачный привкус во рту, подумал он и яростно хлопнул дверцей сейфа, сделал два резких поворота ключом.— Что за чушь лезет мне в голову? Тьфу! При чем тут голос? Просто свежий человек, держится со столичной развязностью, а все уши развесили, будто он сообщает невесть какие новости. А ко мне привыкли, заранее знают, что я скажу, как отреагирую... Истинно говорят: трудно быть пророком в своем отечестве!»
Он не торопясь оделся, закрыл кабинет, погасил свет в приемной и вышел в коридор. Пламя топившейся раскрытой печки алым заревом обливало беленые стены, расцвечивало морозные узоры на окнах. Около печки возился истопник Сысоич, шуруя короткой клюкой трескучие поленья. Тень его тянулась до потолка, в сползших на нос очках метались блики огня.
— Смотри, Сысоич, не запались! — усмехаясь, проговорил Коробин.— А то скажут, сторел на работе, и не докажешь, что это не так. Придется мне отвечать за тебя...
— Меня жар не возьмет,— с трудом распрямляя спину, простуженно и сипловато ответил старик.— У меня шкура, парень, сыромятная.