Страница 17 из 92
Иннокентий впервые испытывал чувство превосходства над секретарем, видя его растерянным и даже беззащитным. Однако удовлетворение не было достаточно полным и глубоким, ведь его собственная судьба сейчас целиком зависела от этого властолюбивого человека, печатавшего размашистыми шагами пол.
— А как ты думаешь, Мажаров не притворялся тут, когда отказывался от всего и просился на работу в Черемшанку? Выступит на конференции,— язык у него хорошо привешен! — заработает дешевую популярность и будет на коне! Мало ли чего он тут молол! Долго ли переменить свое решение? Он никому подписку не давал, верно?
— Не сочиняй! — Анохин с удивлением вгляделся в застывшего посередине комнаты Коробина, напряженно ждавшего его ответа.— Ему твоя должность не нужна. Неужели ты не понял, что он за человек? Он, так сказать, одержим идеей!..
— Какой идеей?
— Жить в гуще народа, приносить каждый день какую-то пользу. Слышал о теории малых дел?.. Ну, вот что-то вроде этого... Нас он, конечно, презирает, считает бумажными душами, бюрократами и быть в подобной роли не желает. Так что Мажаров не в счет...
— Но как ты можешь так спокойно рассуждать о человеке с подобными нигилистическими взглядами? — От недавней робости и растерянности не осталось и следа, в голосе Коробина звучала злая решимость.— Это же, по существу, антипартийный тип!
— Ну это ты уж слишком! — сказал Иннокентий,— Не возражай, если ему так не терпится поехать в Черемшанку. Если бы он согласился стать парторгом, лучшего и желать не надо. Он не мозолил бы нам тут глаза, залез бы по горло в колхозные дела, сдерживал бы Лузгиыа, чтобы тот больно не зарывался. Мрыхина там держать нельзя, нужен парторг посильнее при таком горлохвате, как че-ремшанский председатель. Согласен? А там посмотрим... Не забывай, кстати, что это воспитанник Бахолдина и что Пробатов сегодня почти готов был поддержать его кандидатуру.
— Да, да,— как эхо откликнулся Коробин и, подойдя к Анохину, положил на его плечо руку.—Спасибо тебе за все... А за Ксению на переживай — пусть все поутихнет, уляжется, а там мы найдем способ все уладить...
Иннокентий натянул пыжиковую шапку, замялся, ожидая, что секретарь что-то пообещает и лично ему, но Коробин, потирая руки, снова мерил бурками дорожку вдоль длинного стола.
В пустом и гулком коридоре постреливали дрова в печках, багровые отсветы падали на побеленные известью стены, красноватыми искрами вспыхивал иней на окнах. На крыльце Иннокентий окунулся в завыванье метели, в крутую снежную завируху. Прикрывая перчатками лицо, он выбрался из вихревых смерчей, зашагал по улице, держась заборов, увязая в снегу. Только бы застать Ксению дома! Конечно, он не услышит от нее ничего, кроме оскорбительных упреков в трусости и малодушии, но готов был вынести все, лишь бы увидеть ее, услышать ее голос...
Вобрав голову в плечи, он побежал по кипящей от поземки дороге, словно, опоздав на несколько минут, мог потерять Ксению навсегда. В сумятице он чуть не наскочил на заиндевелую лошадиную морду, испуганно отпрянул назад, метнулся в сторону, проваливаясь по пояс в глубокий кювет.
По дороге, растянувшись на всю длину улицы, медленно двигался санный обоз. Надсадно повизгивали полозья, всхрапывали, мотая поседелыми головами, лошади, за подводами устало брели возчики, мели длинными тулупами дорогу, нехотя покрикивали:
— По-ше-ве-ли-ва-ай!..
В широких розвальнях, натуго спеленатые, прикрученные к разводьям, стояли припорошенные снегом ящики и бочки, громоздились рогожные тюки с товаром. От возов потянуло вначале запахом махорки и чая, потом едва уловимым ароматом одеколона, мыла и ткатш — будто ехал мимо сельский магазин, полный своих устойчивых запахов.
Казалось, обозу не будет конца и края, и Иннокентий злился и кричал на возчиков, но они проходили, посмеиваясь, а он торчал на снегу, как придорожный столб, и холод пробирал его уже до костей. По снежной целине несло ветром брошенный окурок, он сеял колючие искры, пока не потонул в пенном потоке поземки...
Не так ли и его самого в глухой безвестности несет по жизни, каждый раз обделяя радостями? Что он видел хорошего? Чего добился, пройдя половину уготованного ему пути? Как многие деревенские парни, он женился довольно рано, еще до призыва в армию, женился потому, что гулял с Паней и привык к ней. В деревне так уж искони водилось — ходил с девкой три года, выдавал ее перед всеми за невесту, кружил голову — женись. Три года, пока он служил действительную, Паня ждала его, слала ему посылки с кусками соленого сала и носовые платки, вышитые по краям незатейливыми узорами. Он почему-то стыдился перед товарищами, когда приходили эти посылки из деревни. Чувство стыда и стеснения стало расти сильнее после того, как он вернулся из армии и устроился секретарем в райисполкоме. Он начал замечать, как жена неправильно говорит, некрасиво ест, смачно прихлебывая из ложки, не умеет по-городскому одеться. Но сама Паня была довольна своей судьбой, бросалась к нему, когда он возвращался с работы, и, счастливо улыбаясь, стягивала с пего сапоги. Она ни минуты не сидела без дела: копалась . на огороде, ходила за коровой, откармливала свинью, стирала, мыла, а по вечерам что-то шила и штопала. Она была сутулая, с длинными, грубоватыми, разбитыми постоянной работой руками, но, когда распрямлялась и глядела на него голубыми и чистыми, как у ребенка, глазами, у него будто что-то переворачивалось в груди. Иннокентий пробовал учить ее, устроил на курсы, приневоливал читать, но Паня не пристрастилась ни к курсам, ни к чтению и с той же истовой любовью ухаживала за ним. Иногда ои погуливал, даже ночевал на стороне, но, когда появлялся дома, Паня улыбалась ему доверчиво и наивно, словно и
не догадывалась, где он был. Она совсем расцвела и похорошела, когда родилась девочка — первый и хилый их ребенок,— и всю нежность отдала ей. Дочь не привязала Иннокентия к жене, в тот год он заводил полезные знакомства, мечтал продвинуться по службе, учился заочно в партийной школе, и Паня с ее привязанностью к избе и земле становилась для него уже обузой. Изредка в нем просыпалось похожее на жалость чувство к девочке — пугливой, бледной, с такими же, как у матери, большими голубыми глазами. Он не отходил от ее постели, когда она заболела дифтеритом и, задыхаясь, хрипло и жалобно плакала. Дочь спасти не удалось, и, похоронив ее, Иннокентий понял, что теперь его ничто не связывает с Паней. Она бродила по избе как потерянная, часами сидела на крылечке, не отзываясь на его голос, но стоило ему подойти и положить руку ей на плечо, как она вскрикивала и смотрела на него с таким отчаянием, словно ждала, что он вот-вот ее ударит. Однажды утром, не найдя ее на кухне, он пошел в сарай за дровами и увидел Паню висящей на бельевой веревке. В деревне говорили, что она помешалась от горя, но Иннокентий долго жил с ощущением вины перед этой внезапно оборвавшейся жизнью.
Несколько лет он не связывал себя ни с кем, вполне довольствуясь теми легкими отношениями с женщинами, которые пи к чему его не обязывали. Когда наступала пора расставания, он не испытывал ни малейшего угрызения совести — ведь он не клялся в любви, ничего не обещал, сама должна была думать! Встреча с Ксенией поколебала эти убеждения, и он только жалел, что жизнь поздно столкнула его с ней...
Наконец миновала последняя подвода, и Иннокентий вылез из кювета, затрусил рысцой, изнемогая от тоскливого напряжения. Только бы застать Ксению дома! Только бы она не оттолкнула его и выслушала!..
Потоптавшись в нерешительности перед темными завьюженными окнами, он нащупал над косяком дверей изогнутую проволоку, отодвинул ею щеколду, ощупью пробрался через сени.
Ксения неподвижно лежала в темной комнате на кровати, прямо в пальто, и спину его окатил холодок страха.
— Ты спишь?
Она шевельнулась, и, облегченно вздохнув, Иннокентий шагнул к кровати, еще не в силах побороть дрожь в голосе.