Страница 11 из 92
— А вот когда такие, как ты, стоят в стороне и не вступают в партию, он за ваш счет в ней и числится! Ну, пошабашим? А то у тебя тут дышать нечем...
— Да, давай кончать,— Никодим запахнул ватник, надвинул плотнее шапку.— Клавка моя, поди, злая-презлая сидит — не подходи, искрит на расстоянии... Станет меня сейчас на семейной наковальне обрабатывать — зачем, дескать, поехали сюда, за каким чертом, со скуки сдохнешь и прочее такое...
— А ты работой ее вяжи, тогда она меньше брыкаться будет! — посоветовал Егор.— Нет ничего хуже, когда у человека и руки и голова свободные,—он или в блуд ударяется, или запивает в смертную...
За дверью кузницы они окунулись в метельный посвист, в снежную пыль. Выбравшись из вязких сугробов проулка, остановились на углу, вглядываясь в завешенную буранной мглой улицу. Белые смерчи суматошливо бинтовали темные лики изб...
— Постой, а как же с сестрой-то? — опять вспомнил Никодим и потянул Дымшакова за рукав полушубка.
— Она, брат, молодчина! Я даже не ожидал! Думал, кисель девка, а она что надо! — орал на ветер Егор, но так как Никодим напряженно ждал, то он добавил со злым отчаянием: — Выставили нас, парень! Выставили!
— То есть как? — Никодим схватил его за плечо, тряс, как дерево.— Исключили, что ли? Ну что ты молчишь?
— Выходит, так...
- Чего же ты тогда мне голову морочишь? — Никодим был не на шутку рассержен.— Его из партии выперли, а он меня подбивает, чтобы я туда вступал! Чумовой ты мужик!
— Сам-то я себя не исключал! — Егор освободился из цепких рук Никодима, приблизился, обдавая дыханием его темное лицо.— Понял? И еще неизвестно, кто
кого!
— Кто вас там разберет! — с досадой сказал Никодим.— Ксюша, наверное, места себе не находит?
— Ее теперь голыми руками не возьмешь!.. Может, только сегодня она впервой поняла, что быть в партии — это не значит сидеть на собраниях и руку кверху поднимать!..
Они еще немного потоптались и разошлись, не облегчив друг другу души. Егор снова поднял стоймя воротник и побрел домой, зная, что теперь дойдет до своей избы даже ощупью, закрыв глаза.
Он бесшумно открыл калитку, хотел крадучись пробраться по заметенному снегом крыльцу, тихо войти в сени, но едва ступил на промерзлую, скрипучую ступеньку, как за дверью раздался шепотный, изболевшийся голос Анисьи:
— Ну где ты пропадаешь, Егор?.. Господи!.. Уж не знала, что и думать...
Она помогла ему раздеться в темноте избы, принимая шапку, полушубок, стягивая с ног валенки, а сама продолжала говорить, не столько укоряя его, сколько желая поделиться тем, как она переволновалась, ожидая
его.
— Слышу, будто Серый заржал, а тебя все нет и нет...
Чего в башку только не лезет...
— Как малый ребенок, право слово,— радуясь голосу жены, прикосновению ее рук, теплу, вступающему в тело, тихо отвечал Егор.— Да что со мной может стрястись?
— А помнишь, как в прошлом годе мужики из Новых
Выселок заблудились в буран? Нашли их, когда снег уже стаял...
— Ты мне, гляди, ребятишек не застращай! А то доведешь до трясучки — будут всего на свете бояться...
— Да что я, глупая, что ли? Я им сроду и виду не подаю, хоть у самой на душе кошки скребут...
Жена ие спрашивала пока ни о чем, точно догадывалась, что ему и без того тяжело, щадила его, а Егор, чтобы отдалить неприятную минуту, придумывал одно за другим то просил засветить огонь, хотя Анисья и без него знала, что он не будет есть в темноте, то решил сменить пропотевшую рубаху, и ей пришлось открывать сундук и рыться в белье, то захотел выпить с мороза рюмку водки, и жена с готовностью полезла в подпол за грибками. Впрочем, он мог бы и не просить ее ни о чем, Анисья и так улавливала его желания, и не успевал Егор подумать, а она уже в точности ведала, что ему нужно, ровно кто ей шепнул в то же мгновение на ушко.
Мягко ступая по бахромчатым домотканым половикам, она ходила босиком по избе, под просторной исподней рубахой гнулось ее сильное, полное тело с налитой, еще не опавшей грудью, текли по спине темно-русые распущенные косы.
Сидя на лавке, разомлев от усталости и нежности, Егор следил за проворными движениями жены и думал о том, как с годами менялось и зрело его чувство к Анисье. Женившись, он пе сразу расстался с холостяцкими повадками — ходил по деревне с парнями, возвращался домой когда вздумается, нисколько ие заботясь о том, хорошо ли ей с ним, счастлива ли она. Раз не жалуется, не шумит — значит, все идет как положено, как у людей. Просто смирная ему попалась баба, с такой легче жить. Однако пошли дети, и Егор сам собой отвалился от дружков и приятелей, стал заботиться об Анисье, спрашивать, о чем она думает, и чем сильнее давили их нужда и всякие нехватки, тем бережнее относился он к жене. Строго-настрого запретил ей хвататься за непосильную неженскую работу, сам начал таскать воду из колодца, хотя в то время не только мужики, но и бабы считали эту обязанность зазорной для мужчины. Но люди свыкаются со всем, и скоро не один уже Егор качался под гнутым коромыслом, вышагивая ровным пружинистым шагом, чтобы не выплескивалась вода из ведер.
Война смешала все, и, лежа в сыром окопе или слушая, как рвутся снаряды над бревенчатыми накатами землянки, Егор томился думами об Анисье — как-то ей там приходится, хватит ли силенок вынести все? Пока он воевал, сыновья-одногодки возмужали, были призваны в армию, а через год Анисья голосила на всю деревню, рвала волосы, билась в беспамятстве на полу избы. От Егора долго скрывали черную весть, она настигла и ударила его уже под Берлином, когда неудержимо катился последний вал войны...
После его возвращения в Черемшанку жизнь не полегчала, как ожидали, родился Мишка, и не звонкие ли голоса детей помогали ему и Анисье справляться и с тяжкими думами, и с неубывающей нуждой? Анисья вставала чуть свет и, накормив Егора и ребятишек, положив за пазуху кусок хлеба и несколько картошек, уходила в поле, работала там дотемна, чтобы получить в конце года, при расчете, триста граммов зерна на трудодень. За то, что гнулась до ряби в глазах, до липкого пота, до боли в пояснице целый день, получала такой же кусок черного хлеба, что хранился у нее за пазухой. Но Анисья сроду не имела привычки жаловаться, являлась к вечеру без сил, готовила наскоро ужин и уже не помнила, как добиралась до кровати. А утром раным-рано она снова была на ногах, снова брела в поле. Когда выдавалась свободная минута, она, прибираясь в избе, даже напевала что-то вполголоса. Егор дивился ее неунывному нраву и думал, что, не будь рядом с ним Анисьи, неизвестно, как сложилась бы вся его жизнь,— мог бы спиться и угодить за решетку за свой злой язык и, конечно, не уберег бы душу от покорности и безверья...
Иногда Егора охватывала неизведапная прежде щемящая жалость к жене. Она возникла вдруг, когда, воротясь однажды из дальней поездки, он пристально взглянул на Анисью точно после долгой разлуки, и сердце его сжалось: жена старела. От уголков губ легли к подбородку резкие морщины, усталые глаза были воспалены, в волосах инели седые пряди...
Он почувствовал себя виноватым перед нею и, лаская взглядом родное лицо, с горьким раскаянием думал о том, как мало Анисья видела с ним радости. Что приносил он ей все годы, кроме невзгод, тревог и опасений?
— Ладно тебе, не мятушись,— тихо сказал Егор.—Что ты за мной ходишь, как за калекой? Садись, я сам отыщу, что пожевать...
— Не выдумывай, Егор! Я целый день дома была, а ты устал до смерти... Разве я не вижу?
Он взял из ее рук нож, нарезал хлеба, ломтики мороженого сала, достал из шкафчика недопитую бутылку и налил две рюмки.
— Давай-ка лучше выпьем.
— С горя или радости? — Взгляд ее был пытлив и насторожен.
— Да просто так! — Он поднял па свет рюмку, прищурился.— Выпьем ва нашу с тобой жизнь! И чтоб ты меня никогда но разлюбила!,.
- Вот шалопутный!—Анисья отмахнулась, но рюмку взяла и чокнулась.— Выпьем, чтоб все мы были здоровые и живые, а они, что поперек нашей жизни стоят, подохли!