Страница 10 из 92
поддержит». Человека в обиду не даст, кто бы он на был; потемнеет в лице, когда услышит, что над тем человеком мудрят, бросит гневно и коротко: «Это безобразие и дурость! Мы этому сейчас же положим конец! Советскую власть и ее законы никто не отменял и отменять не собирается!» А Коробин, видно, мыслит прожить на одном крике, но не по времени высоко берет — сорвет голос. Не может того быть, чтобы ему позволили тут чинить суд и расправу!..
Егор тяжело опустился на сугроб возле обочины, и снег мягко и пружинисто раздался под ним. Сразу стало легко и покойно ногам, сладкая истома разлилась по телу, и, откинувшись на спину, он долго смотрел в текучее хмарное небо без звезд, без просвета, облизывая с жарких, сохнущих губ снежинки. Он уж было совсем забылся в вязкой дреме, когда уловил сквозь посвисты ветра всхрап лошади, натужное повизгиванье полозьев.
Превозмогая дрожь в ногах, он поднялся, медленно выбрался на дорогу и, поставив торчмя воротник полушубка, закланялся навстречу ветру. Слышно было, как бросает на раскатах розвальни, как причмокивает Аникей, щелкает без всякой нужды кнутом. Да разве Серого нужно понукать? Дубина стоеросовая! Чуть шевельни вожжой, и он вмиг поймет, что ты от него хочешь. А то слово скажи, да без крику, и он по голосу догадается, в каком ты духе и почему торопишь его. Привык Аникей над всеми куражиться, так разве он станет о лошади думать, жалеть ее? Он из тех хозяев, что верят в один кнут...
— Сто-ро-ни-ись! — как оглашенный заорал над самым ухом Лузгин, но тут же запрокинулся назад, сдерживая Серого.— Эй ты, вояка, садись!
Серый коротко и радостно заржал, ткнулся закуржавевшей мордой в плечо Егора, и Дымшаков, потрепав его по щеке, зашагал обочь подводы, чувствуя затылком влажное и теплое дыхание лошади. Серый, всхрапывая, тянулся к косматой шапке Егора, словно к охапке сена.
— Напрасно ты раньше времени дал тягу! — примиряюще сказал Аникей.— Самое главное мимо ушей пропустил! После тебя секретарь обкома нагрянул и всенародно меня хвалил!
— Бреши, да знай меру!
— Плюнешь мне в глаза потом, ежели соврал! Руку мне жал и нашу линию одобрил! Верно я говорю, парторг?
— Как на духу!
— Не показывай свой норов,— уговаривал Аникей.—
Мы и так его знаем — попортил нам кровушки довольно! Садись, не куражься!
Не отвечая, Егор упрямо месил валенками снег, стараясь не сбиваться с наезженной колеи.
— Давай пойдем на мировую, Дымшак! По-доброму предлагаю, пока душа просит! Но ежели опять за старое примешься, то мы тебя так теперь прижмем, что из тебя сок брызнет. Правильно я говорю, парторг?
— Это уж точно! — подтвердил утонувший в огромном тулупе Мрыхин.— Не ломайся, Егорка, когда тебе руку протягивают, Потом рад будешь все вернуть, а кукиш получишь!
— Хоть наша и взяла, но мы зла не помним! — как бы показывая широту натуры, торопливо подсказывал Лузгин.— Скажи, чего хочешь,—мы ни за чем не постоим!.. В заведующие фермой пожелаешь — брательника отведу, а тебя поставлю!.. Кладовщиком задумаешь — завтра же Сыроваткина в три шеи выгоню!.. Новый дом срубим, такой пятистенник отгрохаем, что все от зависти заболеют!.. Ну?.. Чего желаешь?
— Желаю, чтоб ты сдох поскорее! — ошалело и ненавистно закричал Егор, прижимая к груди кулаки.— Езжай, паскуда, пока я тебе морду не своротил!.. Езжай, говорю!
— Ну гляди, Дымшак! — угрожающе прохрипел Аникей.— Бывает, что и петух навзрыд плаче!... Попомнишь!
Он со всего размаха обжег Серого кнутом и завопил на ветер, будто выл по мертвому. Розвальни кинуло в кромешную темень, в ночь, в белесую кипень надвигавшегося бурана.
Дымшаков снова остался на дороге один. Ровно и не было только что здесь Аникея, не торчала из тулупа опухшая морда Мрыхина, будто привиделись в кошмарном сне и сгинули... Метался в мглистых полях ветер, шуршал поземкой в колеях, рыскал как зверь в придорожном бурьяне, словно искал потерянный след...
Егор опять качался навстречу ветру, пряча лицо от больно секущей крупы, думал о том, что пережил нынче за вечер, и в который раз ему нечем было дышать. Если бы не опалявшая душу ненависть к Аникею и Мрыхину, то было бы совсем невмоготу идти — одно это желание ее сдаться на милость своим недругам, не признать себя побежденным, будто толкало и толкало его в спину, давало силы переставлять ноги и не свалиться посреди дороги...
Наконец мигнул из темноты желанный огонек деревни. Услышав звонкие удары по наковальне, Егор завернул за первую от края избу и остановился. Уж не налево ли кто зашибает?
Ему не было никакого дела до того, кто полуночничал в кузнице, но привычное любопытство все же пересилило в нем, и он пошел в сторону от своего дома. Чем ближе подходил Егор к кузнице, тем слышней становился надсадный хрип старых мехов. Сквозь щели в двери сочились красные полосы огня. Дымшаков потянул ее на себя, и его обдало и жаром, и светом, и запахом окалины.
У горна в отблесках пламени шуровал угли Никодим. На скрип двери он обернулся, но нисколько не удивился ночному гостю, а скорее обрадовался.
— Вовремя подоспел! — сказал он, проводя рукой по чумазой щеке и, словно стыдясь собственной беспомощности, смущенно добавил: — Никак один не изловчусь! Помоги, будь добр!
Он выхватил из горна раскаленный добела кусок железа, опустил на наковальню, и Егор, повинуясь его команде, вертел пышущую жаром болванку, намертво сжав ее щипцами. Никодим будто пританцовывал вокруг, играючи позванивал молотом, разбрызгивая во все стороны ошметья оранжевой окалины.
— Что так припозднился? — спросил Егор.— Срочный наряд получил?
— Да нет, захожу, понимаешь, на ферму, а доярки на меня как набросятся! — Никодим добродушно рассмеялся, точно был доволен тем, что на него накинулись с упреками доярки.—До каких, мол, пор мы будем надрываться и таскать силос на себе? Навоз вилами носим, аж глаза на лоб лезут!.. Вот я и взялся — хочу два-три блока приспособить, чтоб нагрузили ведра, прицепили на крюк — и айда!.. Все полегче станет... А там сварю им посудину побольше, вроде вагонетки на весу, совсем настоящая механизация будет, а?
— Ясное дело,— согласился Егор, радуясь, что заглянул в кузницу, будто отошло, оттаяло что-то на душе.
— Ну как там Ксюша? — становясь вдруг необычно серьезным, спросил Никодим.— Обошлось с ней? Или... вы и такое под секретом держите? Ведь вы, партийные; на особицу живете от всех, скрытничаете. Вот вы там собираетесь, читаете документ какой-нибудь, а народ уж про это все знает...— Никодим перестал стучать молотком, задумчиво посмотрел на горн, где бледнел и мерк красный цветок огня.— Такое в землю не спрячешь, если оно всех касается...
— Что ж, по-твоему, я в партии ради секретов состою, что ли, голова? — Егор выпрямился, вытер пот со лба, усмехнулся.—Партия и не собирается ни от кого ничего скрывать, но раз она партия, то у нее есть свои дела, которые она должна обдумать поначалу промеж себя, прежде чем па парод выносить... Все жо люди, которые в нее вступают, живут по особому счету... Ну как бы тебе сказать? Они вроде но своей воле решились брать на себя больше, чем остальные, я так понимаю.
- И много ль у пас таких в Черемшанке?
- Что до меня, так я некоторых не только бы к партии близко не подпустил, но и в колхозе не стал держать, паразитов! — Егор бросил в колоду с водой неостывшую болванку, и к задымленному потолку кузницы взметнулся шипучий клубок пара.— Иной раз такая погань приживается, что ее и с мясом не отдерешь!..
На лицо Никодима упали угасающие, цвета красной меди отблески горна, он зачерпнул ковшовой лопатой воды из колоды и плеснул на угли. К потолку поплыло облако пара, запахло, как в бане по-черному, угарно и дымно, до рези в глазах.
— Я лишнего взять на себя не боюсь, но когда вижу, как Аникей у райкома на груди пригрелся и через это выгоду ищет, то за всех вас, которые рядом с ним состоят, стыдно делается... И как вы терпите такого жулика возле себя, ведь от него за версту падалью несет!..