Страница 62 из 74
— Если бы я была суеверной, то посчитала бы, что боги обладают чувством иронии.
Я бросил палочки, и первая попала на соседнюю клетку — в Дом воды.
— Если бы я был суеверным, то согласился бы с вами, — сказал я, возвращая свою фигурку назад, в Дом возрождения. — Здесь у нас стратегия и случайность, две противоборствующие силы. Я чувствую себя Случайностью, а вы, думаю, — Стратегия.
Она не улыбнулась.
— У тебя тоже есть своя стратегия.
— Да. Но я редко чувствую, что подчиняю ее себе. Я применяю ее к путанице мира, и иногда кое-что как будто совпадает.
Она бросила, сыграла.
— Стало быть, ты полагаешь, что мир — это путаница? — спросила она, словно вопрос был очередным ходом в игре.
— А вы?
Она немного подумала.
— Полагаю, это зависит от того, как смотреть на жизненный опыт.
Она бросила — три палочки выпали белым вверх, что и требовалось царице для клеточки Дома трех истин, чтобы снять первую пирамидку с доски. Она была довольна, что выигрывает. Я хотел, чтобы она выиграла.
— Это превращается в разговор, который ведут любовники, только что познакомившиеся поздно вечером в какой-нибудь забегаловке, — заметил я, прежде чем бросить палочки и потерять еще одну фигуру.
— Никогда не бывала в подобном месте.
Однако я мог представить ее там. Таинственная женщина, ждущая кого-то, кто не придет, и по глоточку пьющая свой напиток, растягивая его, как делают одинокие люди.
— Вы не много потеряли, — сказал я.
— Нет, много.
Она снова бросила палочки и сняла с доски еще одну фигуру, а я понял, что буду разбит. Она разобьет меня наголову.
Тут ветер стих, и покой под звездами оказался непривычным и приятным. Луна еще передвинулась на мерцающем небе.
— Есть кое-что, о чем я хотел бы вас спросить, — сказал я. Мне были видны в темноте ее глаза.
— Все время задаешь вопросы. Почему ты задаешь так много вопросов?
— Это моя работа.
— Нет. Это ты. Ты задаешь вопросы, потому что боишься не знать. Поэтому тебе нужны ответы.
— Что плохого в ответах?
— Иногда ты похож на пятилетнего мальчика, постоянно спрашивающего — почему, почему, почему.
Она опять бросила палочки и передвинула фигуру вперед, в Дом Ра-Атума, на предпоследнюю клетку. Я бросил. Четыре черных стороны; этот бросок привел мою первую фигуру на последнюю клетку.
— Говоря об ответах, что между вами и Эйе?
Она откинулась в кресле и вздохнула.
— Почему ты продолжаешь о нем спрашивать?
— Он ждет вас.
— Я это знаю. Возможно, я его боюсь. Подумай, что случилось с Кийей.
— Я слышал это имя. Она была царицей, да?
— Женой фараона. — Нефертити отвернулась.
— И родила фараону детей?
Она кивнула.
— Что с ней стало?
Нефертити пристально на меня посмотрела.
— Вот интересный ответ для тебя. В один прекрасный день она исчезла.
— Звучит знакомо.
Я обдумал ее слова. Жена фараона и мать его детей, а следовательно, соперница самой Нефертити внутри царской семьи. Почему она исчезла? Угрозу какого рода собой представляла? С ней разделались по чьему-то приказу — Эйе, возможно? Обладает ли он властью организовывать и планировать все вплоть до убийства? Или — почти немыслимо — Нефертити сама была способна на такую жестокость?
Она внимательно за мной наблюдала.
— История, которая для вас обернулась хорошо, — заключил я.
— Возможно. Но куда привел тебя твой вопрос? К правде? К большему пониманию? Нет. К новым вопросам. У тебя в голове лабиринт, из которого нет выхода. Тебе нужно выйти за пределы лабиринта.
— А что за его пределами?
Она обвела рукой нас, сидящих вместе над доской и фигурками, над случайностями и стратегией, тайнами и чепухой незаконченной партии.
— Жизнь, Рахотеп, жизнь, — сказала она.
Никогда еще Нефертити не называла меня по имени. Мне понравилось, как это у нее получилось. Половина ее лица была освещена луной, половина оставалась в тени. Я никогда ее по-настоящему не узнаю.
Она спокойно поднялась.
— Спасибо, что позволил мне выиграть.
— Вы выиграли совершенно самостоятельно, — сказал я.
Мы долго смотрели друг на друга. Больше ничего сказать было нельзя.
И тогда мы расстались, оставив фигурки на доске, словно могли вернуться к ним утром. У своей двери царица пожелала мне доброй ночи — того, что от нее осталось. Я знал, что ей страшно. Она оставила дверь приоткрытой, но я не смел переступить порог. Я придвинул табурет и сел, чтобы провести здесь всю ночь, как фигурка на последней клеточке великой игры сенет на доске размером с этот странный город с его счастливыми и несчастливыми клеточками, случайностями и заговорами, дожидаясь броска судьбы.
40
Разбудил меня Хети — нашел привалившимся, как деревенский дурачок, к стене рядом с комнатами царицы. Судя по выражению лица, его это позабавило.
— Прекрати ухмыляться, — сказал я.
Я чувствовал себя усталым и одновременно взвинченным, как будто совсем не спал. Я поднялся и постучал в двойные двери. Мгновение не доносилось ни звука, а затем двери открылись и появилась служанка Нефертити Сенет, само спокойствие и честность. Она улыбнулась, но мне не обрадовалась. Выглядела она, как всегда, безупречно, но сегодня на ней не было перчаток.
— Доброе утро, — сказала она. — Царица готова.
— У меня к вам один маленький вопрос.
Она оглянулась:
— У нас нет времени. Царица готова.
— Это очень простой вопрос.
Девушка вышла в коридор, мягко прикрыв за собой дверь. Выжидательно посмотрела на меня.
— Возможно, это пустяк, — начал я.
Она кивнула.
— Вы ходили в гаремный дворец, чтобы передать инструкции царицы для одной из женщин, особой женщины.
Трудно было оценить ее реакцию.
— Да.
— Как вы знаете, в ту же ночь эта женщина погибла страшным образом.
— Вы мне говорили.
— Пожалуйста, скажите, какая женщина должна была последовать указаниям царицы.
На лице Сенет отразилась неуверенность.
— Я не читала тех инструкций. В любом случае они были запечатаны.
— Ясно.
Мы оба чего-то ждали.
— Хотите узнать имя погибшей женщины? — спросил я.
— Мне не нужно его знать.
— Ее звали Сешат.
Сенет уставилась на меня раскрыв рот. Как будто она была стеклом и я ее разбил. Потом девушка повернулась к двери, но я удержал ее за руку.
— Вы знали погибшую?
— Боюсь, я не была знакома с этой несчастной, — ровно проговорила она, но заблестевшие от слез глаза выдали ее. Затем Сенет вырвала руку и стремительно скользнула внутрь.
Спустя немного времени двери открылись — на пороге стояла золотая фигура. Нефертити казалась статуей, как изваяние души-ка в гробнице. Широкий дверной проем служил ей рамой; свет, струившийся в окна комнаты, очерчивал ее силуэт сиянием. Никто не проронил ни слова. Ее сандалии были украшены драгоценными камнями, льняное платье было золотым, пояс вокруг тонкой талии — царского красного цвета, на шее — золотое ожерелье в виде знака жизни, на плечах — необычная и удивительная накидка, сотканная из бесчисленных маленьких дисков Атона, образующих мерцающее созвездие, а под ней шаль, казавшаяся золотыми перьями Хора. На голове царицы высилась двойная корона с приготовившейся к броску коброй. Даже ногти и губы у нее были золотые. Лишь насурьмленные брови — цвета плодородной земли и обещания возрождения — да черные удлиняющие линии вокруг глаз контрастировали с золотым волшебством.
Я вспомнил о Танеферт — как она спрашивала моего мнения о своем внешнем виде, когда вечерами мы куда-нибудь отправлялись. Бывало, она с какой-то растерянностью примеряла новый наряд, словно не уверенная в собственной красоте; девчонки точно так же вертятся перед зеркалом. Мне всегда нравились ее самые безыскусные наряды — тогда она больше всего походила на себя. Какой-нибудь случайный беспорядок в одежде доставлял мне больше удовольствия, чем все изощренные уловки нашего времени. Пусть лучше выбившаяся прядь волос, просящая, чтобы ее заправили за ухо, чем неприкосновенное натяжение и напряжение совершенства.