Кто сказал: Война?

— Вот и правильно, — закивал Улли, сам скоренько сворачивая приобретение. — А с шельмецами этими я все улажу, можешь не сомневаться, златокудрый.

А в чем сомневаться? Нарайн уже и так давно понял, кто тут первый шельмец, но какая разница? Отец предстанет перед Творящими с веткой кипариса в руках, это — главное. Боги увидят, что те, кто остался в этом мире, любят Озавира Орса и благодарят за все, сделанное им при жизни. А верит ли сам Нарайн в богов или нет — разве это важно?

— Когда приходить? — спросил он напоследок.

Но Улли, казалось, уже потерял к нему интерес.

— Завтра, мальчик, — отрешенно ответил он. — Твоего висельника закопают завтра. Будь здесь на рассвете, да смотри, не опоздай. Дожидаться тебя никто не станет.

До рассвета следующего дня оставались почти сутки. Что ж, бродяжничать и скрываться в городе, полном соглядатаев-блюстителей и карательных разъездов он за последнее время наловчиться успел: день пробродил по самым людным улицам, а к ночи решил проведать родной дом. Приближался осторожно, скрываясь в зарослях сада, поэтому сразу заметил, что у дома по-прежнему слишком много городской стражи. Значит, несмотря на казнь отца, его до сих пор ждет засада. Но это не важно, пусть себе ждут. Нарайн пришел за погребальной ветвью, и без нее уходить был не намерен. У самого дома, прямо за окнами отцовского кабинета, рос старый кипарис. Под ним он играл в детстве, надеясь, что отец отвлечется от работы, и найдет время для него; его стройную крону видел в те редкие разы, когда заходил в кабинет сам. Именно с этого кипариса ему и нужна была веточка.

Прокрасться к дереву и отломить небольшой побег оказалось несложным, стоило только правильно подгадать время. Но когда осталось только тихо сбежать, из-за угла появился человек в форме карателя. Нарайн едва успел шмыгнуть за угол и прижаться к стене. Каратель прошелся вдоль стены, а потом вдруг остановился прямо на углу дома. Теперь улизнуть незамеченным стало куда труднее — пришлось бы показаться или ему, или двоим другим, что расположились на крыльце.

Сначала Нарайн собирался выждать и все-таки уйти, но потом поступил иначе: протиснулся через узкое вентиляционное окно в подвал. Внутри было сыро и холодно, но все равно это был хорошо знакомый подвал родного дома, что странным образом утешало, умиротворяло даже сейчас. Нарайн сначала просто вспоминал прежние дни, потом стал думать о матери, о сестре и брате, о том, как отыщет их, и снова вернет домой… Думать о таком было наивно, но так сладко, что он сам не заметил, как уснул, и надежды превратились в добрый счастливый сон.

Проснулся Нарайн оттого, что продрог до костей, и сразу понял: надо выбираться. Воспользовавшись тем же окошком, крадучись прошел вдоль боковой стены, свернул к фасаду — карателей нигде не было видно — не иначе ушли внутрь и завалились спать. Но для него и к лучшему — уйти можно было спокойно. И, хоть до рассвета было еще далеко, он отправился прямиком к Зверинцу.

Нарайн явился на место первым, а через некоторое время подтянулась и остальная компания. Это были трое уже немолодых мужчин, бедно одетых, хмурых и молчаливых. По отметкам на правой ноздре легко можно было узнать бывших рабов. Вместе с ними явился и Улли Вёт, подмигнул ему, как приятелю и, шлепнув по плечу, шепнул:

— Не трусь, златокудрый. За двойную плату они языки проглотят.

И прикрикнул уже громко:

— Эй, парни, этот малец сегодня с вами. Плачу вдвое — и вы его забудете. А если кто слишком памятливый, пусть и то запомнит, что здесь для него работы больше не будет. Все уяснили?

Все трое вольноотпущенников помотрели сначала на Улли, потом — как по команде на Нарайна, смерили его тусклыми взглядами и, согласно кивая, отвернулись. От такого приветствия Нарайна передернуло, но он промолчал. Что бы ни случилось в это утро — нужно молчать, так он решил. Будет тяжело, но ради отца, ради последней дани уважения родному человеку, которого он считал и продолжает считать великим, нужно все вытерпеть.

— За работу! Не стоим, — продолжал распоряжаться Улли. — Живо на Плешь, висельника забирать.

Хотя работники и не стояли. Пока один беззлобно препирался с Улли за оплату, двое других ушли вглубь двора и вскоре вернулись с пегим мулом, запряженным в телегу. Следом за телегой вся команда отправилась за телом казненного.

На площади Воздаяния было пустынно и сумрачно: длинные густые тени акаций скрывали небольшую плешь почти полностью. Солнце едва отделилось от горизонта и пряталось где-то в тени густых крон, но уже сейчас чувствовалось, что день будет изнуряюще жарким, как и несколько предыдущих. Ни ветерка, ни шороха трав, ни шелеста листьев. Только скрип колес, стук копыт по мостовой, да глухие шаги могильщиков. А еще копошение у виселицы, хлопанье тяжелых крыльев, редкие и резкие вороньи выкрики. И запах… тошнотворно-приторный запах цветущей акации и гниющий плоти. Именно на этот смрад слетелись стервятники.

Один из могильщиков подбежал ближе, крикнул, взмахнул руками — наглые птицы с граем поднялись в воздух. Но далеко не улетели, расселись поблизости, косясь на людей, задумавших украсть у них добычу. Другой вытащил из телеги надтреснувший шест с набитыми перекладинами, приставил его к виселице и, сноровисто вскарабкался вверх, чтобы перерезать веревку. Третий изготовился подхватить падающее тело…

Нарайн просто стоял и таращился на все происходящее не в силах двинуться с места. Он давал себе слово молчать: не ныть, не жаловаться, не злиться, вытерпеть, что бы ни случилось этим утром. И все больше понимал, что не сможет… В себя пришел, только после резкого окрика:

— Эй, красавчик златокудрый, чего столбом стал? Помогай давай, или ручки запачкать боишься?