Страница 28 из 70
- Неужели он?.. - не договорил я.
- Думаю, что нет, - перебил меня Алексей. - Я об этом намекнул было Андрееву. А он говорит, что с ним вместе действительную служил, знает его.
Весь день мы с Ульяновым заготавливали материалы для снайперского окопа, который должны были заново оборудовать в насыпи железной дороги. С наступлением темноты оделись в маскировочные костюмы и поползли к насыпи. Дул северный ветер. Ледяная крупа больно хлестала по лицу. Вражеские траншеи совсем близко. Чтобы не оставить следа своей работы на снегу, мы в вещевых мешках уносили землю в траншею и высыпали ее в разрушенный снарядом окоп.
Из блиндажа пулеметчиков доносились до нас звуки гитары. Кто-то из ребят пел:
Синенький скромный платочек...
Ульянов положил лопату на бруствер, вытер пот со лба рукавом и с минуту постоял неподвижно, прислушиваясь:
- Поет с душой...
Работа близилась к концу, когда к нам приполз с ручным пулеметом сержант Андреев. Видно было, что он чем-то озабочен.
- Ребята, вас разыскивает Николаев. Он несколько раз заходил к нам в блиндаж и спрашивал: "Куда это девались наши снайперы?" Я сказал, что не знаю. А когда он ушел в траншею, я незаметно пошел за ним. Он все огневые точки и блиндажи облазил - вас искал.
- Возможно, командир взвода ему приказал? - спросил Ульянов.
- Да нет же, Ольхова я видел, он о вас не спрашивал. Тут что-то другое...
Мы помолчали.
- Теперь и ворону подозревать станешь, - буркнул Леша, - не она ли бросает листовки.
Кто-то открыл дверь блиндажа пулеметчиков. Звуки гитары опять вырвались из землянки на снежные просторы.
- Хорошо наши пулеметчики поют! - прервал молчание сержант. - Украинцы они, крепко любят песню.
- А кто не любит песни? - И Ульянов, глубоко вздохнув всей грудью, взялся за лопату.
Андреев сидел на дне будущего снайперского окопа и, пряча папиросу в рукав, курил. Бросив окурок, он поднялся:
- Ну, ребята, не буду вам мешать, пойду.
Сержант взял пулемет, отвел предохранительную скобу и уполз в траншею. Спустя несколько минут мы услышали, как пулемет Андреева заработал.
- Хороший парень, - сказал Ульянов, прислушиваясь к выстрелам.
Работу мы с Алексеем закончили еще до наступления рассвета и спустились в траншею.
Мы пришли в блиндаж и только взялись за ложки, как вдруг, запыхавшись, вбежал Николаев. В руках он держал немецкую листовку.
- Братцы! Опять листовки! Слушайте, что они пишут: "Пропуск для русских. Русским солдатам и командирам, которые пожелают добровольно перейти на нашу сторону, мы, немцы, гарантируем жизнь и свободу. Им будет предоставлена возможность идти домой и жить вместе с семьей и родными".
Андреев заложил руки в карманы, подошел к помкомвзвода и, раскачиваясь из стороны в сторону, сказал:
- Зачем читать это дерьмо? Знаем, как фашисты "гарантируют жизнь и свободу". Кто-то листовки бросает, а вы подбираете.
Я видел, как лицо Николаева мгновенно побледнело, острый подбородок его слегка задрожал. Помкомвзвода сунул листовку в горящую печь и, выходя из блиндажа, крикнул:
- Не суйтесь не в свое дело, сержант Андреев!
Андреев молча лег на нары, опершись локтями о жесткую постель. Глаза сержанта следили за узенькой ленточкой огня, которая трепетала в консервной банке, облизывая ее сальную кромку. В полумраке блиндажа его смуглое, с грубоватыми чертами лицо выглядело сосредоточенным и задумчивым.
Начало светать.
- Пора отправляться на работу, - сказал Алексей.
Мы вдвоем с Ульяновым вышли в траншею.
Утреннее морозное небо по-особому красиво, когда блекнут звезды, загорается восток.
Мы поползли к снайперскому окопу.
Сто метров отделяло нас от траншеи немцев. Ульянов тронул меня за рукав и подал перископ:
- Осип, глянь, вон фриц притаился за гусеницей танка. Это очень странно.
Гитлеровец был одет в маскировочный халат, видно было только его красное от мороза лицо. Он подряд несколько раз то зажигал, то тушил фонарик и пристально смотрел в сторону нашей обороны. Мы с большой тщательностью осмотрели рубеж нашего взвода, но ни единого человека не заметили, а немец все еще продолжал сигналить.
Ульянов прицелился и выстрелил в фашиста. Фонарик исчез.
После первых выстрелов в нашей траншее послышались чьи-то торопливые шаги. Они приближались к тому месту, где нами была вырыта канава в снегу. Я быстро пополз в траншею навстречу идущему, а Ульянов остался. Как только я спустился в траншею, ко мне подбежал связной командира взвода и громко закричал:
- Кто стрелял?
- А вам какое дело? - спросил я.
- Помкомвзвода приказал мне выяснить и доложить.
- Скажите ему, что мы только один фонарик погасили.
Мы продолжали свое наблюдение за траншеями немцев. И вдруг из-за разрушенного кирпичного здания станции Лигово вышли три гитлеровца. Они тоже были одеты в маскировочные костюмы. Двое несли подвешенные на длинном шесте солдатские котелки, третий нес за спиной мешок, а в руках связку колбас и бутылку.
- Видишь? - спросил меня Ульянов. - Завтрак несут, из котелков еще пар идет. Добавим сладкого к завтраку?
Алексей выстрелил в идущего позади, он сломался в коленях и рухнул на землю. Я успел пристрелить другого немца, а третий упал на снег и скрылся из виду.
Когда мы возвратились в наш блиндаж, товарищи поздравили нас с первым успехом.
Во второй половине ночи к нам пришел Василий Ершов.
- Дядя Вася! - обрадовался Ульянов. - Какими судьбами к нам занесло?
- Судьба у нас с тобой, Леша, одинаковая, - улыбаясь, ответил пулеметчик, грея руки у печки. - Что твоя, то и моя - служивая. Куда приказано, туда и шагай. Вот был у ротного командира, а на обратном пути заглянул к вам по просьбе Зины. Она наказывала узнать, где и как вы тут устроили свое снайперское гнездышко, что так ловко щелкаете фрицев.
- Зина вернулась! - воскликнул Ульянов. - В каком она взводе?
- В нашем.
Мы угостили нашего друга чем могли. Я отдал ему свою водку. Леша покрошил свою пайку сала в крышку котелка и поджарил.
Чай пили не торопясь, вдоволь и опять вспоминали друзей.
- Дядя Вася, - спросил я, - ты из дому письма получаешь?
- А то как же, получаю. О семье я не беспокоюсь: не на фронте, живы будут. У меня, брат, жена - баба цепкая, она сладит с ребятишками, которые при ней, а вот старший сын где-то воюет. Вот от него я и жду треугольничек.
Ершов умолк. И я пожалел, что своим любопытством затронул его больное место. Правда, я хорошо знал, что не таким был Ершов, чтобы долго предаваться душевным переживаниям. Но на этот раз Василий Дмитриевич взгрустнул. Он склонил голову к левому плечу и, казалось, прислушивался к ударам своего сердца. Не меняя положения, он так и уснул.
Перед наступлением рассвета мы вместе с дядей Васей позавтракали Ульянов с Андреевым ушли в траншею, а я с Ершовым на некоторое время задержался в блиндаже.
- Ну, показывай, где ваше гнездо, да мне пора двигаться к себе, сказал дядя Вася.
Ночь была холодной, морозной. Дул сильный ветер.
Темнота, словно нехотя, уступала место призрачному свету наступавшего утра.
Мы вошли в окоп и остолбенели: на земле, распластав руки в стороны, в луже крови лежал Ульянов. Я бросился к нему. Сердце не билось, он был мертв. Дядя Вася поднял с земли Лешину шапку и, сжимая ее в своих больших ладонях, простонал:
- Алеша, дружок, как же это, а? - На глазах Ершова блестели слезы, в горле что-то клокотало.
Я бросился к амбразуре: на бронированном щитке пробоин не было. Ершов подал мне пустую гильзу от автомата. Руки его дрожали. Он поднес шапку к свету и подозвал меня:
- Дело ясное. Алексей убит выстрелом в затылок. Глянь на шапку.
Я хотел взять тело друга на руки, но Ершов остановил меня:
- Алешу трогать с места нельзя. Пойдем.
Мы не успели пройти и двух поворотов, как увидели бегущего к нам навстречу Андреева.