У стен Ленинграда

- Да, роют... А помните, как они по фронту колоннами хаживали? Уж больно прыткими были.

Ершов подошел к своему "максиму" и дал длинную очередь.

- Так-то оно лучше будет, чтобы фашисты голову не высовывали и глаз своих на Ленинград не пялили.

Я думал: каждый воин и житель города хорошо знает, что враг пришел сюда не для того, чтобы стоять в двенадцати километрах от города и смотреть на купол Исаакиевского собора. Враг еще силен, он не раз попытается овладеть Ленинградом. Чувствуя смертельную опасность, нависшую над любимым городом, защитники Ленинграда не забывали ни на одну минуту своей ответственности перед Родиной, и поэтому каждый мирный житель Ленинграда считал себя бойцом фронта, каждый воин считал себя ленинградцем.

К нам подошли старший лейтенант Круглов и сержант Акимов.

- Отдыхаете, товарищи? - спросил командир роты.

- Перекур делаем, - ответил Ершов, - и сообща думаем. Одно дело сделано: немцев в Ленинград не пустили, а вот где сил взять, чтобы их повернуть назад да так толкнуть, чтобы лбом в стенку Берлина стукнулись?

- Повременим, ребята, - дружески заговорил Круглов. - Вернутся раненые товарищи, Большая земля поможет, и попробуем. Бить фашистов мы уже научились. А это главное!

Часть вторая 

Смерть Ульянова

В первых числах ноября сорок первого года после тяжелых и затяжных боев за Урицк остатки нашего батальона были выведены из боя.

И вот Ленинград...

Как преобразился прекрасный город! Как изменился за четыре с половиной месяца войны! На улицах - баррикады. Сады и парки изрыты глубокими траншеями. Длинные стволы пушек выглядывают из мирных раньше уголков. Люди в штатском маршируют с винтовками в руках - учатся воевать.

Витрины магазинов наглухо забиты досками. Уличные фонари погасли. Город во мраке.

В небе гулко гудят моторы самолетов. Озаряясь золотистыми вспышками, рвутся снаряды, по крышам стучат падающие осколки. Наблюдая эту суровую красоту фронтовой ночи, я до боли в глазах всматривался в даль и видел погруженный во мрак, весь израненный, но живой и гордый Ленинград.

Промелькнул трехдневный отдых. Наш батальон был расформирован. Теперь я был в составе 21-й стрелковой дивизии войск НКВД. Здесь я встретил старых товарищей по батальону Чистякова и по роте Круглова.

Начался новый этап войны - окопный.

Командование Северного фронта немцев полагало, что зажатый со всех сторон в кольцо Ленинград - в их руках. Фашисты шли в наступление пьяные, с дикой яростью рвались к городу, но каждый раз под ударами советских войск вновь и вновь откатывались на прежние рубежи. Нелегко приходилось и нам. Много потребовалось крови и жизней, чтобы остановить и заставить зарыться в землю вооруженных до зубов первоклассной техникой и опьяненных успехами фашистов.

В штабе 14-го полка нас, снайперов, долго не задержали: мне и Ульянову было приказано идти в первый батальон, который занимал участок обороны под Урицком. По дороге в батальон мы встретились со старым нашим другом пулеметчиком Василием Ершовым. Дядя Вася обрадовался встрече:

- Куда, ребята, путь держите?

- Идем, дядя Вася, в первый батальон, а там - куда прикажут.

- Куда же еще, если не в роту Круглова! Он, брат, батальонному уши прожужжал: "Верни моих снайперов - и баста". Ну и делов для вас, друзья, у нас хватит. - Ершов опустил цинковый ящик с патронами на землю. - Правда, на морозе немцы не такие, как летом. Смирненькие стали. Но бывает, иной раз с пьяных глаз погорланят: "Рус, сдавайся в плен, вы окружены и умрете с голоду!"

Мы закурили. Вспомнили боевых друзей-товарищей, тех, кого уже не было с нами.

Дядя Вася, прощаясь, предупредил нас:

- Смотрите, ребята, берегите себя: немецкие стрелки тоже маху не дают. Бьют только насмерть. Да и маскируются умело.

Мы продолжали свой путь.

Не задержали нас и в штабе батальона. Начальник штаба, улыбнувшись, протянул Ульянову записку и сказал:

- Надо полагать, дорогу в роту Круглова найдете. Места-то знакомые.

Рота занимала самый тяжелый участок обороны батальона. Скрытых ходов сообщения Не успели отрыть. Чтобы попасть в любой взвод, нужно было ползти по открытому месту, да и то только ночью.

Встретил нас старшина Капустин. Я знал его: это был умелый хозяин и добрый товарищ. Бойцы в шутку звали его: "Наша сова" (Капустин любил старшинские дела вести ночью).

Прошло несколько дней. Я лежал на втором ярусе нар, когда в блиндаж вошел старший лейтенант Круглов:

- Здравствуйте, ребята!

Командир был сильно простужен. Говорил хрипло, сильно кашлял. Глаза его были воспалены и казались злыми. Капустин стал докладывать о ротных делах. Я следил за командиром. Дела наши были невеселые. Политрук ранен. Замену не прислали. Вчера во время минометного обстрела убит снайпер Назарчук. Троих ребят ранило.

Круглов молчал.

В железной печке, громко потрескивая, горел хворост.

- В роту прислали двух снайперов - Ульянова и Пилюшина, - прервал молчание Капустин, - а раньше - девушку-снайпера Зину Строеву. Она вас знает. Я направил ее во второй, к Нестерову.

На лбу Круглова разгладились морщинки.

Капустин продолжал:

- В расположении взвода Ольхова в последние дни стали появляться вражеские листовки. Какая-то сволочь приползла к нам с последним пополнением.

Командир резко поднял голову.

- Вы приняли меры для розыска лазутчика? - сухо спросил он.

- Нет, ждал вас.

- И никому об этом не докладывали?

- Нет. Никому.

- Докладывать о таких случаях необходимо сразу. А Пилюшина и Ульянова направьте во взвод Ольхова.

Круглов, взяв автомат, вышел в траншею.

Сон как рукой сняло.

Я встал, потуже затянул ремень поверх ватной куртки и направился во взвод Ольхова, куда еще три дня назад с поручением от старшины ушел Алексей Ульянов.

Ульянова я нашел в блиндаже первого отделения. Он сидел на корточках возле печки и мешал ложкой в котелке кашу. На патронном ящике рядом с Ульяновым сидел незнакомый сержант. Они о чем-то разговаривали; мой приход прервал их беседу.

- Тебя тоже Сова прислал в этот взвод? Вот это здорово! - обрадовался мне Ульянов. - Знакомься: командир отделения, мой земляк, дважды орденоносец Анатолий Андреев.

Ульянов предложил мне с наступлением рассвета понаблюдать за немцами. Я попросил его выйти со мной в траншею. Там я рассказал ему, что в расположении нашего взвода действует вражеский разведчик или предатель.

Ульянов выслушал меня и сказал:

- Тут есть над чем подумать. Разные люди вокруг ходят... Меня, знаешь, встретили во взводе Ольхова по-братски. Один только связной съехидничал: "Мы ждали двадцать, а ты один прибыл. Ну что ж, как говорит пословица: "Лучше синичка в руке, чем журавль в небе". Я промолчал, а помкомвзвода Николаев вскипел: "Вы вот как пришли к нам на оборону, так каждый день повторяете одно и то же: что у нас мало людей, приходится стоять по суткам в траншее без отдыха, немцам живется куда лучше, чем нам. Они стоят, мол, на постах по два часа в сутки, обед едят из трех блюд. Я не знаю, откуда вам все это известно. В общем, по вашим словам, у немцев в траншее и блиндажах все равно как в гостинице". Связной огрызнулся: "Кто я, по-вашему? Провокатор, что ли? Воюю с вами вместе. А сказал я то, что слышал от пленных". А Николаев ему в ответ: "Это было в начале войны, а ты теперь получше приглядись к фрицам. Ты же видел пленных. Один намотал на себя столько тряпья поверх мундира, что мы измучились, разматывая его. Чего только на нем не было: женские головные платки, куски ватного одеяла, а на ляжки, сукин сын, умудрился натянуть рукава от овчинной шубы. А ты нам болтаешь об уюте, о гостинице, о трех блюдах..." Николаев даже сплюнул. А связной, как ни в чем не бывало, посмотрел на всех и обратился ко мне: "Вот так, снайпер, и живем, каждый день ссоры. Мало людей, устали, а пополнения не присылают". Я ему ничего не ответил. Связной потоптался около печки, закурил и вышел в траншею. В этот день я больше его не встречал, - закончил свой рассказ Ульянов.