Страница 6 из 10
Синицын полез в пакеты и сумки, выгребая все, что принесла подруга, на стол.
Лена фыркнула. Она уселась на диван, с наслаждением вытянула ноги и прикурила.
― Петя, спасибо, конечно, но я тебя не люблю! То есть люблю, словом, ты мой лучший друг, но если будешь меня мурыжить, я прекращу с тобой дружить!
― Это я мурыжу? Ладно, согласен. Хочешь, я буду добрым Феем? Ты же у нас рабыня Золушка.
― Никакая я не Золушка, и не обзывай меня рабыней. А вот ты точно настоящий стопроцентный Фей, помогаешь мне во всём!
― Скорее, паж, ― съязвил Синицын, ― О, а это что? ― Друг выудил упаковку какой-то шелестящей зелени.
― Пойдёшь завтра со мной на вечеринку? Танцы обещаю. Меня тётки в отделе заклевали, всё каких-то малолеток мне подсовывают.
Лена прищурилась.
― Получается, я старая? Это сушёная морская капуста, салат сделаю.
― К словам не цепляйся! Тебя умыть, приодеть, так ты ещё о-го-го!
― Петя! Я что, грязнуля? ― возмутилась подруга.
― Ты маникюр, когда последний раз делала? ― Он не держится.
― А стрижку?
― С хвостами удобнее.
― Вот потому тебя и не берут на работу! Все, я побежал, вечером к тебе зайду, салатик мне оставь попробовать.
Петя чмокнул подругу в щёку, закрыл за собой дверь и попрыгал через ступеньки на улицу.
4.
IV. СиницынЛена разобрала продукты, поставила кастрюлю с водой на огонь и принялась за приготовление еды. «Синицын прав ― и маникюр не делаю, и волосы надо подровнять, но с другой стороны, кому на меня смотреть? Уборка наше всё!»
Они дружили с самого детства, и Петя ещё в песочнице её оберегал. Всё же он был старше на целых два года и четыре месяца! Тогда, в песочнице, он ей сообщил, что она ему нравится, и он будет её защищать. И там же впервые сказал: «не тлясись, я с тобой», когда Лена увидела большую собаку.
Потом он стал невысоким парнем с хорошей фигурой, подвижным, энергичным. Носил модные круглые очки в роговой оправе с небольшой диоптрией, прикрывая лёгкую косоглазость, которой и заметно-то не было. Парень всегда был гладко выбрит, подстрижен под полубокс. Короче говоря, друг был большим модником. И Лена его любила и гордилась им.
Синицын был из тех счастливчиков, что смотрели на мир просто и без затей.
Школа, институт, работа, жена, дети, внуки, пенсия, погост.
Подруга, натура романтическая, спрашивала, но как можно жить и не мечтать о высоком?
― О космосе, что ли?
― Да хоть и о нём! Или о возвышенном.
― А это что?
― Чувства возвышенные!
― Это как? Что-то я не пойму. О чувствах мечтать? Смешно. Они и так есть, что о них думать? Зачем?
Иногда Петя казался ей мудрецом.
Случалось, на неё накатывала грусть, она чувствовала себя одинокой или была расстроена ― тогда звонила Пете, спрашивала, дома ли он, и приходила к нему в комнату. Лена забиралась с ногами в его большое уютное кресло. Петя укрывал подружку пледом, приносил чай, молока или сока, вкусняшек. Включал фильм, чаще всего мелодраму, Лена смотрела, плакала, если полагалось по сюжету или смеялась, словом, отдыхала.
У них никогда не возникало желания целоваться, не пробегала между ними искра влечения.
У Синицына появлялись девушки, затем внезапно куда-то исчезали. Она не спрашивала о девчонках, которых встречала у него, если считал нужным, сам рассказывал.
Как-то раз он сидел у неё на кухне, дома никого не было, Лена его подкармливала, болтали о чем-то несущественном, и вдруг Петя разразился целой речью, в голосе слышалась досада.
― Знаешь, Ленка, предки правильно поступали, когда своих детей рано женили по сговору. Вот что это такое? Не успел познакомиться, а Юлька спрашивает, у неё будем сексом заниматься или у меня. Я-то не возражаю, но как-то напрягает. Точно, надо со школьницей знакомиться, воспитывать, а когда восемнадцать исполнится, сразу под венец. Ты согласна? Налей ещё, ― протянул он кружку.
― Не знаю, ты уже взрослый, кто тебе позволит со школьницей встречаться? Это подсудное дело. Тебе колбасы отрезать? ― Лена налила чай.
― Нет, не надо, наелся. Так я подожду, пока она не повзрослеет.
― Я не сильна в этих вопросах, но думаю, что это просто твои фантазии, - она уселась на диван, поджав по-турецки ноги.
― Понятное дело. Я мечтаю об идеальной жене, ты бы мне подошла, но ты же дикая.
― С чего это дикая? ― аж подпрыгнула подружка, слова Пети звучали несправедливо. ― Нормальная я.
― Ага, скоро в старую деву превратишься, до сих пор ни с кем не встречаешься.
― А я никому и не нравлюсь. И у меня все есть. Семья, ты, папа. О чём ещё мечтать?
― О собственной семье! ― он помахал руками, отгоняя дым. ― И хватит курить!
― Петя, не начинай! Мы все уже давно обговорили.
― Ладно, пойду. Опять у тебя натрескался, мама ворчать будет, что дома не ем.
― Пустяки, тётя Марина не со зла, ― ответила Лена, закрывая за Петей.
Отчего-то этот разговор Лене запомнился.
Петя и отец по-прежнему считали своим долгом оберегать Лену от мира, непременно находили время воспитывать ее в силу своего разумения. Они беспокоились, если вечером Лена уходила куда-нибудь, например, на курсы. Запретили ей устраиваться на работу, если там предполагалось вечернее возвращение домой. Лена никогда не возражала. Зачем? Она все равно поступала по-своему и не видела смысла сотрясать воздух.
Лена любила тишину. Себя она считала барышней домашней и отсталой от современности. На тусовки не бегала ― семья, работа, книжки, телевизор и ветхий компьютер. И когда делала уборку или готовила, любила тихонько напевать. Репертуар её в основном состоял из романсов.
Порой добрый сосед Петя Синицын выводил близкую подругу на развлекательные мероприятия, где можно было от души потанцевать, в этом и состояла их светская жизнь.
Изредка они организовывали совместный поход в ресторан, заказывали суши, охоча она оказалась до иноземных кушаний. Дома иногда делала роллы для семейства, но они не получались такими вкусными, как в ресторане. Или это просто казалось?
К сожалению, нынче и это недоступно. В квартире прекрасно танцевать можно, места достаточно, но редкость, чтобы дома никого не было, так что особо не попляшешь.
Прочитав в школе Льва Толстого, Синицын одно время просил обращаться к нему Пьер, но быстро передумал, потому что никакой он был не Безухов, не чувствовал он себя Пьером. Лена ласково называла его Петрушей, но теперь, когда они повзрослели, звала Петей. Пётр было слишком официально.
Петя хлопотал на работе, чтобы для подружки нашлось место; к сожалению, расширения штата не предвиделось, но он не унывал, засылал заказчикам резюме подруги, где-то, да должно было «выстрелить».
Он и в самом деле пару раз предлагал ей выйти за него замуж, но первый раз это звучало как утешение, а второй раз был столь неуверенным, что Лена не сочла нужным услышать. Женой Пети она себя не представляла, да и ничьей другой. Мечтать о замужестве или своей семье ей и в голову не приходило, семья у них была обыкновенная, что ещё надо?
Ей бы работу свою любимую вернуть. И будет счастье.
Лена фыркнула: какая она неприхотливая, право слово, можно гордиться своей скромностью.
Если нашелся бы человек, который подошел к ней и сказал: пиши список желаний, все исполню, ей, наверно, не хватило бы тетрадки. Она бы исписала её мелким почерком. Писала бы и писала.
Лена начиталась этих книг о визуализации, о списке хотелок и о том, что надо проговаривать мантры. Позабавили советы «как стать богатой», «как быть счастливой», «как выйти замуж за миллионера», посмеялась. Глупость несусветная. У них на прежней работе девчонка была, Анечка, все эти приемы, что советовали, пользовала, но её так же, как и Лену, уволили.
Она и с Петей обсуждала эту тему.
― А ты только за миллионера будешь выходить? ― уточнил друг, как всегда наворачивая у неё в кухне борщ, хотя тетя Марина тоже готовила вкусно.
― Ну почему только за миллионера? Соглашусь и за миллиардера, ― пожала плечами Лена на полном серьёзе, ― только волшебную палочку куплю.