Страница 78 из 108
Карл проигнорировал насмешку Феликса.
— А что ты будешь делать после её парижских гастролей?
— Не знаю пока. Она упоминала о гастролях в Вене.
— А затем? — Голос Карла дрожал от гнева. — Потом гастроли в Милане. Или в Берлине, или в Лондоне, или в Санкт-Петербурге... И ты ездишь повсюду, куда ездит она. Ты будешь колесить по Европе в почтовых каретах, сопровождать её, заниматься багажом и организацией поездок. Что-то вроде секретаря-компаньона-администратора-любовника в одном лице. В каждом городе вы будете получать приглашения и цветы, которые бывшие любовники будут ей посылать, и слышать сплетни о её прежних связях. На репетициях ты будешь терпеливо ждать в её уборной или в отеле и смотреть каждый спектакль — из-за кулис, конечно, — пока не прослушаешь «Севильского цирюльника», «Лючию» и «Норму» по двести раз и не сможешь больше выдержать ни единого такта. И ради этого ты, внук Моисея Мендельсона и великий музыкант, покинешь жену и детей!
Карл резко оборвал себя.
— Ты дурак! — выкрикнул он. — Разве ты сам не видишь, к чему ведёт эта жизнь? Разве не видишь, что сейчас ты во сто крат несчастнее, чем был в Лейпциге?
Феликс был поражён горячностью своего друга. Он никогда не видел Карла в гневе. Это было устрашающее зрелище. Он, казалось, сделался выше и шире в плечах. Его тяжёлые челюсти сомкнулись в задиристой решительности. Легко можно было понять, как он напугал администратора отеля. И он говорил правду... Феликс признавал это, что было хуже всего, так как правда было последнее, что он хотел услышать.
— Возможно, — ответил он, — возможно, ты прав, но по крайней мере Мария даст мне любовь.
— Ты хочешь сказать, секс.
— Называй как угодно. — Он устало пожал плечами. — У любви много лиц. Кажется, китайцы называют её деревом со многими ветвями. Кто может уточнить, сколько секса нужно для любви? Считается, что слишком много секса убивает любовь, но я чертовски хорошо знаю, что недостаток секса уж точно убивает её. — К нему вернулась агрессивность. — Как бы там ни было, что ты знаешь о любви? Ты никогда не любил.
— Но у меня было полно секса, и я уяснил для себя одно: он недолговечен. Кто строит любовь на сексе, тот строит её на песке. — Карл резко замолчал и смерил Феликса холодным, почти враждебным взглядом. — Знаешь, мне кажется, что ты даже не любишь Марию.
Это замечание застало Феликса врасплох. Он всегда анализировал её чувства, но никогда не думал о своих собственных. Возможно, Карл был прав, но сейчас было не время дискутировать по этому вопросу.
— Не кажется ли тебе, что это должен решать я сам? — хмыкнул он, находя убежище в иронии.
Карл проигнорировал сарказм и продолжал, упирая на последнее заявление:
— Ты знаешь, что я прав. Ты думаешь, что любишь Марию, потому что она тебе нужна, а она нужна тебе, потому что ты одинок, растерян и страшишься будущего и тебе нужен кто-то, кто мог бы успокоить твою совесть и твои страхи поцелуями и ласками. Потому что ты не хочешь оставаться один на один с собой. И ты...
Вот она, правда, голая правда.
— По крайней мере, она меня любит! — почти прокричал Феликс, чтобы прервать неумолимый поток речи своего друга.
— Да, — признал Карл с мастерски наигранным спокойствием. — Да, она любит тебя. Она любит тебя, как любит этот тип женщин, — каждым нервом, каждой клеточкой своего тела. Такая любовь — это оковы, болезнь. Она знает, что вы не созданы друг для друга, что вы погубите друг друга. Такая любовь не приносит счастья.
— Это лучше, чем вообще без любви.
— Откуда ты знаешь, что Сесиль не любит тебя так же глубоко и сильно, как Мария?
— Сесиль! — Её имя вырвалось у него как фырканье. — У неё странная манера проявлять любовь.
— Это тоже правда, — согласился Карл, — но ради Бога, разве ты не понимаешь, что она продукт своего воспитания? С детства её учили быть леди, подавлять свои чувства. Но в ней тем не менее горит пламя любви, подлинной любви. И если бы ты только дал ей шанс...
— Шанс быть благородной? — усмехнулся Феликс. — Быть милосердной? Открыть объятия и простить своего раскаявшегося мужа?
Внезапно в нём не осталось ничего, кроме гнева — тёмного, всепоглощающего раздражения против этого коренастого, краснолицего человека, стоящего перед ним, этого бывшего друга, который был слишком прямым и проницательным, который отказывал ему в сочувствии и разбивал его неубедительные, неискренние доводы.
— Почему бы тебе не вернуться в Лондон? — бросил он, отталкивая стул и вскакивая на ноги. — Кто дал тебе право вмешиваться в мои дела?
— Наша дружба! — Карл ударил тяжёлым кулаком по столу. — Я не позволю тебе ломать свою жизнь.
Ответом ему был резкий, насмешливый смех.
— Ты можешь стучать кулаком и орать, сколько тебе угодно. Я уезжаю с Марией, и ни ты, ни кто другой не может этого изменить. Я даже не хочу больше тебя видеть.
Не веря своим глазам, дипломат наблюдал за тем, как его друг детства выскочил из ресторана. Он видел, как тот стоял на дожде, пытаясь поймать экипаж на пустынной улице, затем, сгорбившись, бросился вперёд и скрылся из глаз. Но он знал, что урезонивать Феликса бесполезно — это ничего не даст.
Чтобы скрыть свои эмоции, Карл засунул в нос понюшку табаку. Затем, стряхнув с лацканов крошки, позвал официанта и попросил его вызвать фиакр.
Спустя минуту он забрался в скрипучий экипаж.
— К Ганноверскому представительству, — крикнул он кучеру.
Феликс не рассказал Марии о визите Карла. Они говорили об отъезде и решили, что уедут рано утром после её прощального спектакля. Она проводила много времени в своём номере, и он усилил слежку. Вытянувшись на кровати, уставившись в потолок, он прислушивался к шарканью тяжёлых шагов наверху, когда вносили её чемоданы, и позднее к лёгким, стремительным движениям Марии, когда она стала паковать вещи. Время от времени её голос долетал до него, когда она пронзительно кричала на Ромолу.
Он чувствовал себя усталым, злым, подавленным и потерянным. Разрыв с Карлом мучил его угрызениями совести. Он потерял друга, порвал последнюю ниточку с прошлым. Его жизнь утратила цель. Возможно, он дурак, что уезжает с Марией, возможно, их совместная жизнь будет адом скитаний, как сказал Карл. Возможно, возможно... Он больше не знал, что чувствовал и чего хотел. Он устал думать, стараясь заглянуть в тревожное зеркало будущего. Его голова раскалывалась, и временами он прижимал костяшки пальцев к вискам, словно хотел раздавить череп. О, почему он не мог перестать думать? Но не мог. Давать приказы своему мозгу — это всё равно что прекратить биение сердца. Можно чувствовать что угодно, быть грустным или весёлым, в муках отчаяния или на крыльях восторга, но телу безразлично. Механизм жизни продолжает работать. Сердце бьётся, лёгкие накачивают воздух, и даже после смерти волосы и ногти растут. Тело переживает мозг.
В день прощального представления пошёл снег. К вечеру улицы были белы от снега. Оперный театр на Театральной площади сделался фантастическим сооружением, работой какого-то гигантского кондитера в стиле барокко.
В гостиной номера разожгли камин, и Мария, полулёжа на тахте, наблюдала за огнём. Феликс в молчании смотрел на неё, держа её руки в своих, но без давления, только для того, чтобы почувствовать общее тепло их сплетённых рук. Они сказали всё, что можно было сказать. Он должен был ждать её в отеле, она присоединится к нему, как только сможет.
— Но, вероятно, сегодня я приходить немного позднее, — сказала она внезапно, не отводя глаз от огня, словно её мысли превращались в слова сами собой. — Многие люди хотеть попрощаться после спектакля.
— Понимаю, — ответил он, кивнув.
Наступила долгая пауза. Затем вдруг Мария заговорила снова, не спуская глаз с огня:
— Может быть, ты думать, что я сегодня убегать, как в Англии, нет? Поэтому я оставлять Ромола в отеле, и ты оставаться с ней.