Золото

— Товарищ Железнов, эй, гляди-ка, «М. мины — магнитные! Два ящика!.. Вот затрещат теперь фрицы! — кричал Толя.

Николай и Муся, держа друг друга за руки, стояли в стороне от костров. Их уже не смущало, что кругом много людей. Они не думали ни о чем, кроме того, что скоро, через полчаса — час, снова послышится рёв мотора и они расстанутся надолго, может быть навсегда.

«Как только услышу самолёт, я его поцелую… слово даю, поцелую в губы!» — загадывала Муся. Николай думал о том же. Он убеждал себя быть мужественным, не терять попусту этих быстро пролетающих минут, но по мере того как минуты эти шли, он все более и более смущался, и его большие руки, бережно державшие тонкие и холодные Мусины пальцы, начали даже слегка дрожать.

Оба они с щедростью юности, не задумываясь, отдали бы по году своей жизни за каждую лишнюю минуту, которая отдалила бы час разлуки. Даже когда горизонт на юге вдруг засверкал красными сполохами и до аэродрома докатились глухие раскаты артиллерийских залпов, они не вдруг очнулись и не сразу заметили суету, поднявшуюся у костров.

— Товарищ Железнов, к командиру! — крикнул подбежавший Толя. Он тяжело дышал, голос его срывался.

Только тогда дошли до сознания Муси и Николая уже охватившая всех тревога, этот отдалённый гром, зарницы выстрелов и разрывов. Каратели наступают на район центральной базы! Эта мысль сразу вернула молодых людей на землю. Через мгновение оба бежали через поле к костру.

Рудаков был уже в седле. И конь и всадник казались в свете костра отлитыми из бронзы. Пожилой партизан из колхозников, исполнявший в отряде обязанности конюха и коновода, держал в поводу вторую подседланную лошадь.

— Где вы там пропадаете? Видите, что делается! Можно ожидать нападения на аэродром. Второй самолёт принимать опасно. Запретите ему посадку красной ракетой… Волкова, останетесь здесь при раненых за старшую. Ваш помощник — этот, как его… ну… Ёлка-Палка. Мешок закопать, автоматы и гранаты из привезённых обтереть и приготовить к раздаче. Всех, кто может носить оружие, — на охрану аэродрома. Ждите приказа… Железнов, на коня, за мной!

Рудаков пришпорил коня и сразу же скрылся во тьме. За ним на гнедом трофейном мерине затрусил Николай.

Глухой артиллерийский гром звучал все сильнее. У костра разбивали ящики. Новенькие советские автоматы, густо смазанные, обёрнутые в промасленную бумагу, вызвали всеобщее восхищение. Отдельно были упакованы тяжелые диски, заботливо заряженные ещё на Большой земле. Счастливый Толя, опытный в военных делах, помог начхозу и Мусе выставить на подходах к аэродрому засады. Два автомата девушка отнесла Чёрному и Бахареву, тоже оставшимся до следующего рейса. Схватив оружие, Мирко сразу приободрился, бережно обтёр рукавом остатки смазки, попробовал затвор. Глаза партизана загорелись.

— Видать, не судьба лететь нам с вами, сестричка, — сказал он. — Ну, не горюйте, может к лучшему. Эх, мы ещё поиграем вот в эти игрушки! — Он любовался новеньким автоматом.

Партизан живо сообразил, как заряжается новое, ещё не виданное в отряде советское оружие, и приладил диск.

— Вещь! Наверное, патронов на семьдесят… Пулемет!..

Муся присела возле Чёрного. С этим человеком было спокойней.

— Что ж вы, Мирко, с первым самолётом не улетели? Были бы сейчас на Большой земле, у своих.

— Мне без вас, сестричка, как машинисту без жезла, пути нет, — не то шутя, не то серьёзно ответил партизан.

Мусе опять стало неловко. Чёрные глаза Мирко сверкали совсем рядом. В свете догорающего костра были хорошо видны его осунувшееся лицо, тонкие вздрагивающие ноздри.

— Сыро стало. Давайте я вас прикрою… Раны-то не болят?

— А, что там раны! — Партизан, порывисто отвернувшись, стал смотреть на зарево разрывов вдали.

Девушка тоже смотрела в ту сторону. Она думала о Николае. Наверное, он уже на линии обороны, в бою, и, конечно, на самом опасном месте. И ей вспомнилось только что услышанное: «Вольный воздух, природа, грибы собираем, на охоту ходим…»

— Что там сейчас делается? — тоскливо прошептала она.

— В атаку, должно, фашист идёт, вот что. Ва-банк, все козыри на стол!

— А наши, бедные, как-то они сейчас там?

— «Бедные»! Скажет тоже!.. Это мы вот бедные: в такую минуту валяемся тут, как тыква на огороде… Эх, Маша, мне б ноги, я бы им сыграл на этой балалайке цыганскую! — Чёрный свистнул и потряс автоматом.

— Ой, что это? Мирко, милый, что?

Артиллерия уже умолкла, сполохи разрывов погасли, и вдруг по всему горизонту чётко осветились тёмные зубцы леса. Багровое неяркое зарево охватило полнеба. Оно росло, ширилось и наконец поднялось, казалось, до самых звёзд.

Озадаченные зрелищем внезапно возникшего, непонятного пожара, партизаны, остававшиеся на аэродроме, даже не заметили, как над ними пролетел самолёт. Его услышали, когда он пошёл уже на второй заход и пророкотал мотором над самой головой. Мягко хлопнула ракетница. Красная звёздочка плавно взмыла в небо и, тихо лопнув, неторопливой кометой стала падать вниз.

Муся со смешанным чувством страха и радости слушала, как медленно затихал вдали гул мотора. Уже близок был восход солнца. Нежный блеск молодой зари постепенно гасил зарево. Порывистый южный ветер уже доносил до аэродрома горький запах лесной гари. Муся закопала свой мешок под приметной курчавой сосной, где она простояла с Николаем почти всю ночь. Посыпав хвоей это место, девушка вернулась к Чёрному и Бахареву.

Оба были в полной боевой готовности. Лёжа за молодой сосенкой, с автоматами и запасными дисками, они наблюдали за заревом, постепенно терявшим в свете занимающегося утра зловещие краски.

Раненый и больной тихо переговаривались.

— Он нас из леса выжигает. Факт! Осилить не сумел — огнём, как клопов, выжечь хочет, — говорил Чёрный.

Старик Бахарев, с мокрыми волосами, с пылающим лицом, все ещё находившийся в состоянии полубреда, дико смотрел на седые курчавые дымы.

— Что только делает, что делает! — шептали его воспалённые, потрескавшиеся губы.

И вдруг, вскинув автомат, он приладился было стрелять, но Чёрный вышиб у него из рук оружие:

— Лежи, воин!