Золото

Толпа расступилась и пропустила Рудакова. Крепко тряхнув руку лётчику, он представился:

— Командир отряда Рудаков! Пакет?

Лётчик вынул из планшета толстый пакет, засургученный пятью печатями.

Тем временем толпа кинулась к штурману, унты которого уже высунулись из кабины. Но первый порыв радости уже схлынул. Штурмана не качали. Сжатый со всех сторон, он должен был отвечать на сыпавшиеся градом вопросы: как Москва? Где готовится наступление? Что такая за «катюша» будто бы появилась на фронтах? Как она бьёт? Спрашивали даже о том, какая там, за линией фронта, стоит погода, как будто на свободной земле даже климат должен быть иным, чем здесь, на оккупированной территории.

Штурман был многоопытный парень, не раз приводивший самолёт на такие вот тайные лесные партизанские аэродромы. Недаром он помедлил выбираться из машины, предоставив партизанам израсходовать самые бурные взрывы радости на менее опытного в этих делах лётчика. Штурман стоял среди галдящих людей, большой, косолапый в своём меховом реглане и собачьих унтах. В ответ на вопросы он только улыбался пошире и говорил неизменно: «Хорошо, порядок полный». Именно благодаря этой лаконичности ответов казался он партизанам, истосковавшимся по хорошим новостям, особенно симпатичным и чрезвычайно осведомлённым человеком.

Между тем лётчик вслед за казённым пакетом передал Рудакову толстый, тщательно заклеенный да ещё перевязанный ниткой конверт, надписанный почерком его жены. Командир схватил письмо и, обернувшись к костру, стал было его вскрывать, но, должно быть пересилив себя, сунул поглубже в карман и начал расспрашивать лётчика о доставленных грузах. Через минуту в зеве люка показались тяжёлые ящики и пухлые тюки с газетами. Руки, тянувшиеся из тьмы, принимали их осторожно и нежно, тихо опускали на землю, как будто в ящиках этих были не сталь и взрывчатка, а тонкий хрусталь или фарфор.

С опушки уже вели и несли раненых. Выяснилось, что самолёт за один рейс может взять только шестерых. Раненых же было семеро да один тифозный — знатный колхозник Бахарев, недавно пришедший в отряд. Девятой должна была лететь Муся. Девушка стояла понурив голову, не принимая участия в общей суёте и ликовании. У ног её рядом с рюкзаком лежал тщательно перевязанный и засургученный мешок. Возле девушки, не отрывая от неё взгляда, стоял Николай; он точно старался навсегда запечатлеть её лицо, бледное даже при красном свете костра.

Мусе казалось, что она слышит, как у неё на руке постукивают часы. До отлёта оставались минуты, и эти минуты неудержимо таяли. Вдруг подошёл недовольный, озабоченный Рудаков и сказал, что для приёма ценностей со второй, военной, вооружённой машиной вылетел специальный человек и Мусе придётся обязательно ждать его прибытия. Юноша и девушка так этому обрадовались, что командир даже рассердился.

— Ветер у вас в голове! — с досадой сказал он.

Муся и Николай улыбались. Так дороги были эти лишние минуты, которые им предстояло провести вместе.

25

Самолёт улетел.

Все бросились к тюкам с газетами. Вмиг верёвки были разрезаны. Листы бумаги, отсвечивающие от костров, как лепестки гигантских огненных цветов, раскрылись на темной поляне. Газеты читали, щупали, передавали друг другу. На даты никто не обращал внимания. Из статей старались вычитать не только то, что в них было написано, но и то, что, как казалось, могло быть между строк. В каждой военной корреспонденции искали намёка на готовящееся контрнаступление.

Чтобы немного самой успокоиться, Муся начала было читать вслух «Правду» старикам. Но из этого ничего не вышло. Каждому захотелось заглянуть в родную газету, девушку затолкали, и читать стало невозможно.

Подошёл Рудаков и отвёл Мусю в сторону. Конфузясь, смущённым тоном, какой у него странно было и предполагать, он попросил:

— У меня к тебе, Волкова, есть большая просьба, личного, так сказать, характера… Видишь ли, у меня там… — он махнул рукой по направлению, куда ушёл самолёт, — там семья: жёнка, ребята. Вот пишет: хорошо живём, не волнуйся и прочее. Успокаивает. А я чувствую, что-то их там жмёт, туго им… Понимаешь?..

Девушка удивлённо смотрела на командира. Ну чего он смущается? Чудак! Разве он не заслуживает, чтобы о его семье как следует позаботились?

— Жёнка пишет, — продолжал Рудаков, — что хранит до встречи мою новую шубу и какие-то там ещё вещички, чтобы, видишь ли, сразу после победы я мог переодеться в штатское и почувствовать себя вполне дома. Как это тебе нравится?.. Я тебя очень прошу, Волкова, они живут сейчас в… — Он назвал город, где временно обосновался областной центр. — Тебе там все равно придётся быть. Зайди к ним, подбодри. И убеди её, чудачку, чтобы она все моё продала, сменяла… Бережёт! Ой, и народ эти жены!

Должно быть, оттого, что Рудаков всегда так тщательно прятал от окружающих своё личное, было особенно странно увидеть его в роли заботливого мужа, любящего отца.

— Я пойду в обком и прямо скажу. Не беспокойтесь, уж я добьюсь, чтобы им все дали, что нужно.

— Нет, нет, Волкова! Запрещаю, слышишь? Ты, наверное, не представляешь, как сейчас живёт страна. Категоричёски запрещаю! Скажи ей — пусть все продаёт, ничего, кроме здоровья, не жалеет. Здоровье — самое важное. Ай, чудачка, чудачка!.. И ещё прошу тебя, Волкова, когда будешь с ней говорить, никаких там страхов ей не рассказывай. Ни-ни! Она у меня немножко нервная. Скажи, что живу тут спокойно, ну как, скажем, на лесозаготовках. Немцы, мол, там, на фронте, наступают, им не до нас, а мы, мол, здесь наводим свои порядки. Дескать, вольный воздух, природа, на охоту ходим, грибы собираем… Ничего, ничего, не смущайся, она поверит! Ведь когда по-настоящему ждёшь, то веришь в то, о чем мечтаешь.

— Товарищ командир! Товарищ командир! — позвал голос начхоза.

Точно кто выключатель повернул: погас на лице Рудакова ласковый, нежный свет. Через минуту командир уже был у костра, холодным голосом отдавал распоряжения. Мусе даже подумалось, не ослышалась ли она, Рудаков ли минуту назад смущённо разговаривал с ней о своей далёкой семье.

Вокруг привезённых самолётом ящиков ходили, уже помирившиеся начхоз и Толя. Мальчик читал надписи: «Автоматы», «Патроны», «Тол», «М. мины», а начхоз составлял опись. Оба шумно восхищались щедростью Большой земли.