Страница 4 из 8
Дверь следующего класса распахнута настежь, значит, там как раз даёт урок директор школы Станислав Юрьевич. Фоменко. Ещё в институте Стась был комиссаром сводного стройотряда и уже тогда обещал вырасти в крупного организатора наших побед. Вот и сейчас, вытягивая из оцепеневшего ученика глубоко запрятанные знания, Фоменко продолжает руководить детским учреждением. За учительским столом сидит печальный завхоз Шишлов и заполняет ворох бумаг. За такую маленькую зарплату, которую получает Шишлов, производить материальные ценности нельзя, можно их только охранять. У себя в подсобке завхоз устроил живой уголок: держал белого крысёнка Альбертино, а после скандала, устроенного санэпидемстанцией, завёл аквариум со скаляриями — плоскими рыбками, похожими на кленовые листья, высушенные между страницами учебника.
Стась державно расхаживал по классу и одинаково пристально следил за тем, как на доске решается система линейных уравнений и как продвигается дело у Шишлова. Наконец он увидел меня, дружественно кивнул и строго показал глазами на журнал, что означало: хоть ты и однокашник, но журнал заполнять все-таки надо, а то, не ровен час, нагрянет проверка, и по шее получит директор, а не ты! Я незаметно вытянулся во фрунт, щёлкнул каблуками и спустился на второй этаж.
Здесь было неспокойно: в кабинете химии у Евдокии Матвеевны Гириной, в просторечье — Гири, кого-то шумно выгоняли из класса.
— Нет, ты выйдешь! — истошно приказывала Гиря. Судя по голосам, класс поддерживал товарища, который ни за что не хотел отрываться от суммы знаний, накопленных человечеством. Говоря языком химических терминов, за дверью шла бурная реакция — и было неизвестно, кто в конце концов выпадет в осадок. Поскольку там за право на образование боролся мой, девятый класс, я решил вмешаться.
У порога, судорожно сжимая в одной руке портфель возмутителя спокойствия, а другой указывая теперь уже не на дверь, а на меня стояла Гиря: лицо бордовое, в глазах слезы, очки запотели. Нарушитель (опять Кирибеев!) монолитно сидел на своём месте, образуя со столом единое целое.
— Тогда уйду я! — бросила последний довод Евдокия Матвеевна.
— Портфель-то оставьте! — ответил наглец.
Ребята меня заметили и с интересом ждали, когда классного руководителя обнаружат противоборствующие стороны. Первым меня увидев Кирибеев, устало усмехнулся, почесал подбритый висок, нехотя встал и направился к двери. У порога он задержался, перехватил из рук окаменевшей Гири портфель и вышел из класса.
— Подождёшь меня возле учительской! — распорядился я вдогонку.
Кирибеев оглянулся, и выражение его лица можно было толковать двояко:
1) Жду.
2) Жди!
— Это какой-то кошмар! — запричитала Гиря, возвращаясь к доске, где под заголовком “Железо в природе” рябила химическая криптограмма. — Когда все это кончится?
Не знаю, что она имела в виду: свой выход на пенсию или тот торжественный миг, когда народное образование всю полноту ответственности за выпускников переложит на плечи внешкольных организаций?
Я заторопился в учительскую. В актовом зале ребята пели о празднике “с сединою на висках”, готовились к Дню Победы. В кабинете физики была мёртвая тишина: наверное, Лебедев дал самостоятельную работу и читает в оригинале Агату Кристи. Язык он знает получше нашего “англичанина”-почасовика Игоря Васильевича.
Вот тебе и свободный урок! А я-то рассчитывал потратить “окно” на то, чтобы обдумать и записать планы уроков, которые проводил на прошлой неделе: порядок есть порядок. Теперь же, в новой исторической ситуации, нужно объясняться с Кирибеевым, выставленным вопреки всем инструкциям из класса. Считается почему-то, что жизнь и здоровье ученика, присутствующего на уроке, находятся в полной безопасности, в то время как ребёнок, изгнанный в коридор, становится лёгкой добычей любой трагической случайности. А значит, преподаватель, допускающий такую форму воздействия, как удаление нарушителя дисциплины с урока, рискует оказаться осуждённым в лучшем случае завучем, в худшем — народными заседателями…
Возле учительской было зловеще безлюдно. Я поспешно заглянул в комнату: целый и невредимый Кирибеев, вальяжно раскинувшись в кресле, ожидал моего прихода. “Неприятный парень!” — подумал я. У него — тёмные, с каким-то синтетическим отливом волосы, узкое бледное лицо, сросшиеся брови, а под глазами недетские морщинистые мешки… Я подумал и вдруг почувствовал, что Кирибеев угадал мои мысли. Все дети — экстрасенсы! Хотя, впрочем, с другой стороны, у меня тоже выступают мурашки, если кто-нибудь приближается ко мне с дурными намерениями…
Я сел с Кирибеевым, подождал, пока он догадается сменить позу отдыхающей одалиски на более подобающую для данной ситуации, потом профессионально нахмурился и поинтересовался, как дошёл он до жизни такой?
— Ну, дошёл! — вызывающе согласился он, и тут же раздался телефонный звонок.
— Школа! — ответил я и пожалел, потому что “беспокоили” из роно. — Это учительская, вы позвоните в канцелярию!… — но мне было объяснено, что канцелярия “вымерла” и кроме меня выполнить обязанности неизвестно где болтающейся директорской секретарши некому. — Подождите, возьму чем записать! — перебил я женщину, которая привычной скороговоркой уже начала диктовать телефонограмму. — Так… Теперь можно… Пишу…
“На основании приказа № 92 роно от 25.04 прошу обеспечить явку пионерских отрядов для участия в празднике “Рождение пионерского отряда”. Форма одежды парадная. Ответственные за жизнь и здоровье детей — классные руководители”.
Я невольно поёжился, но прочувствовать всю глубину этой ответственности не успел, потому что следом шла вторая телефонограмма:
“Директору школы. Завхозу. Сегодня, до 15.00 сдать сведения по расходу электроэнергии за апрель”.
Видимо, этой самой отчётностью и занимались во время урока Стась и печальный завхоз Шишлов. А женщина из роно между тем требовала передать ещё что-то на словах ответственным за питание, но тут уж я вспылил и объяснил: в конце концов она разговаривает не с секретаршей, а с преподавателем литературы!… Однако для неё это был не довод.