Страница 74 из 79
— Это вы?! — воскликнул Болеслав. — Здесь? В такой ливень? Пешком?
Он пожал руки, которые старушка, тихо плача, протянула ему. Потом заботливо снял с пани Неменской мокрый салоп и усадил ее в мягкое кресло у камелька, где тлели угли. Некоторое время длилось молчание, пани Неменская всхлипывала и не могла вымолвить ни слова. Болеслав смотрел на нее почти с испугом.
— Как вы нашли свою племянницу? — спросил наконец Топольский.
Тихий плач старушки перешел в бурные рыдания.
— Ах, сударь, — рыдая, проговорила она, — вот чего я дождалась на старости лет. Такую ли судьбу я прочила моей бедной девочке, которую растила и любила, как родную дочь? Я и знать не знала, что здесь делается. Винцуня всегда писала мне такие спокойные и даже радостные письма, не хотела, видно, огорчать меня, бедняжка, да и горда, жаловаться никогда не станет. Ваше письмо, пан Болеслав, было для меня как гром среди ясного неба. Приезжаю, думаю, моя девочка выбежит мне навстречу, здоровая, цветущая; вхожу и вижу: тень прежней Винцуни… Если бы я ее встретила не дома, я бы ее никогда не узнала… Разве скажешь, что ей всего двадцать три года?.. Краше в гроб кладут!
И Неменская вновь залилась слезами.
— Сударыня, — помолчав, сказал Болеслав, — сколько ни плачь, сколько ни жалуйся, горю не поможешь, нам надо предотвратить худшее. Пани Винцента смертельно больна, ей нужен полный покой, только покой может ее спасти… Я для того вас и вызвал, чтобы вы снова заменили ей мать, чтобы она чувствовала рядом любящее сердце и могла прильнуть к родной груди, ей будет легче, когда она увидит, что кто-то к ней привязан… При этом надо оградить ее от всяких житейских дрязг, избавить от мелких неприятностей и унижений, вызванных тем материальным положением, в каком ее оставил Снопинский…
— Пан Болеслав, — воскликнула старушка, — я отдам ей все, что у меня есть; правда, состояньице у меня небольшое, но на ее нужды хватит, а может, и на выплату части долгов… Но, сударь…
Тут она с мольбой сложила руки и робко добавила:
— Ей еще и другое нужно…
Болеслав вопросительно глядел на нее. Вдруг Неменская поднялась, схватила его руку и поцеловала.
— Что вы делаете! — вскричал Болеслав.
— Навещайте нас! — с отчаянием произнесла женщина. — Будьте Винцуне, как прежде, другом и братом; ваша дружба, ваше умное слово — вот что полезней всего для ее здоровья и покоя!.. Я знаю, мы вас обидели, ответили неблагодарностью на тысячи ваших благодеяний, но виновата в этом я, одна я, а не Винцуня! Волосы мои седые встают дыбом, когда я думаю, что могла избавить ее от горькой чаши сей, и ничего не сделала, сама, можно сказать, подтолкнула ее к пропасти! Она была ребенком, да я-то, старая, куда глядела, не почувствовала, что этот человек ее погубит… Сама, сама я ее погубила… Я одна во всем виновата; она только жертва злого рока и моей глупости… У вас золотое сердце! Будьте ей другом в несчастье… простите ее!..
Неменская протянула к Болеславу руки, красный блеск углей в камельке освещал выбившиеся из-под чепца седые волосы и залитое слезами лицо.
— Простить? — медленно повторил Болеслав, и странная усмешка пробежала по его губам. — Неужели вы думаете, что я хоть вот столько в обиде на нее? Неужели я посмел бы неволить ее сердце, становиться на ее пути? Какое право я имел осуждать ее за то, что она предпочла мне другого? Нет, один Бог знает, как я тосковал о ней, как горевал, но обиды у меня, неприязни к ней не было ни капли. Мне больно было потерять ее, но в миллион раз больнее видеть ее несчастной. Нет дня, чтобы я не думал, как ей помочь; нет ночи, чтобы призрак ее несчастья не тревожил мой сон. Я делал для нее все что мог, хотя мог немногое, но и об этом она знать не должна… Теперь, когда положение так или иначе определилось, то есть муж оставил ее навсегда, я смогу сделать больше. Но лишь ваш приезд дает мне эту возможность. Бывать в Неменке, пока пани Винцента жила там одна, значило дать пищу для сплетен; меня они, признаться, мало пугают, а пани Винцента выше подозрений, и все же мне не хотелось ко всем ее несчастьям прибавлять еще и это. Я всегда заботился о ее доброй славе. Но теперь, когда вы снова в Неменке, пани Винцента найдет во мне прежнего друга, который готов навещать ее каждый день, ободрять дружеским участием и помогать советом и делом.
Пани Неменская стояла перед ним, молитвенно сложив руки.
— Какой вы добрый! Какой благородный! — говорила она дрожащим голосом. — Знаете, — сказала старушка, немного успокоившись, — она такая слабенькая и грустная, тиха и ласкова, как ребенок. Не жалуется, не плачет, но глаза у нее такие, что сердце разрывается. Сегодня утром она говорила со мной о вас; не знаю почему, но я почувствовала, что ей хочется вас видеть, хотя она этого не сказала. Ну и вот, когда я увидела под вечер, что она лежит, закрыв глаза, я тут же незаметно выбралась из дому и пешком через рощу — сюда, попросить вас иногда навещать ее, несчастную; а вы и сами так решили. Да благословит вас за это Бог и Пресвятая Дева!
— Я с самого утра собираюсь в Неменку, — сказал Болеслав, — но все не решался… да это и не удивительно.
Он помолчал и тихо добавил:
— Пани Винцента никогда меня не любила, вернее, любила когда-то, как друга, она и теперь найдет во мне друга, который ей предан и готов всем помочь. Со мною, однако, обстоит по-другому…
Он снова помолчал и едва слышно закончил:
— Я… люблю ее, как в тот день, когда мы обменялись обручальными кольцами…
— Великий Боже! — прошептала пани Неменская. — Вы ее все еще любите! Любите как прежде!
Болеслав улыбнулся своей грустной улыбкой и долго не отрываясь смотрел на голубые язычки пламени, вспыхивающие среди тлеющих углей, как бы спрашивая у них, почему его сердце так странно устроено. Но голубые язычки, видно, не давали ответа на его грустный вопрос, и тогда он, точно думая вслух, произнес:
— Я и сам бы не прочь узнать, почему я так сильно и так упорно к ней привязан… Почему ей, именно ей суждено было стать моей единственной любовью, которая не проходит даже тогда, когда потеряна всякая надежда… Есть, должно быть, такие сердца, в которые лишь раз проникает любовь и ничем ее оттуда не вытравишь…
Если бы пани Неменская разбиралась в философии жизни и обладала даром слова, она бы могла ответить Болеславу, что такие сердца — редчайшее сокровище и встречаются не чаще, чем чистейшей воды алмазы, за которыми бедные рудокопы охотятся всю жизнь, или снежной белизны жемчуг, за которым отважные ловцы опускаются на дно морское. И плакать должен тот, кто нашел такой алмаз или жемчуг и снова его потерял, потому что могут пройти годы, а возможно, и вся жизнь, и другого такого сокровища ему не найти.
Но Неменская была человеком простого ума и сердца, поэтому она ничего не сказала, лишь глядела на Болеслава с тихим благоговением и глубокой жалостью.
Наконец Болеслав очнулся от своих дум.
— Не говорите ничего пани Винценте, — произнес он, беря старушку за руку, — это может встревожить ее и осложнить наши отношения. Пусть она думает, что все прошло безвозвратно; пусть забудет о том, что я любил ее когда-то, и видит во мне лишь друга. Я надеюсь на ваше благоразумие и благородство, не говорите ей более того, что ей нужно и полезно знать, а теперь едем, лошади давно ждут.
X. «Волна неверная, ты поступила верно»
И снова в Неменку пришло зеленое, солнечное, теплое лето. С приездом Неменской и с возобновлением близости между Болеславом и двумя одинокими женщинами согласие, мир и достаток вернулись в усадьбу. Часть кредиторов удалось удовлетворить полностью, другие согласились на отсрочку; даже зазнавшийся экс-эконом и экс-фаворит Снопинского Павелек, поговорив около часа с Топольским, вышел от него растерянный, пристыженный и взял назад свое прошение о взыскании причитающихся ему денег через суд. Поговаривали, будто Топольский изобличил его в жульничестве и сговоре с ростовщиками, а заплатил лишь то, что действительно причиталось. Впрочем, Павелек об этом разговоре никому не рассказывал и вскоре вообще исчез, нанявшись к кому-то в другом уезде.