Страница 73 из 79
Она подошла к калитке и взглянула туда, где обычно стоял Александр и где он когда-то подал ей выроненный молитвенник… Но вместо пленившего ее когда-то взгляда голубых глаз она теперь встретила взгляды целой толпы, глазевшей на нее с любопытством. Винцуня быстро опустила вуаль, яркий румянец запылал на ее щеках. Знакомые кланялись ей, она отвечала легким кивком и, ускорив шаг, скрылась в костеле.
Люди на кладбище долго молчали. Вид этой сломленной и рано увядшей молодости поразил их до глубины души. У женщин блестели слезы на глазах, мужчины хмурили брови, какой-то старый арендатор шумно сморкался в красный платок, стараясь скрыть волнение; даже телеграфные станции приумолкли и задумались, может быть, чужое горе напомнило им о том, что им самим пришлось пережить…
— Вот, милостивые государи, — произнес старый оригинал пан Томаш, — что жизнь с людьми вытворяет.
— Сказали бы лучше, подлость человеческая! — с негодованием возразил какой-то пожилой господин.
— Ох, я бы этого молокососа Снопинского, — вмешался третий, — по старинке разложил на ковре и…
Он сделал выразительный жест.
У дороги, под деревьями стояли, разговаривая, Топольский и доктор. Когда Винцуня проходила мимо них, оба замолчали.
— Как она плохо выглядит! — медленно проговорил Болеслав.
— Чахотка, — тихо отозвался доктор.
— Что?! — вскрикнул Болеслав, круто обернувшись.
— Чахотка, говорю, — повторил тот. — Это только начальная стадия, и пани Снопинскую еще можно бы вылечить, но при условии полного душевного спокойствия, что в ее теперешнем печальном положении, разумеется, невыполнимо.
— Послушайте. — Болеслав ухватил врача за руку. — А вы не ошибаетесь? Вы в этом вполне уверены?
Доктор сочувственно посмотрел на него.
— К сожалению! — ответил он. — Явные признаки легочного заболевания, в этих случаях мы, врачи, редко ошибаемся. У пани Снопинской вообще слабый организм: впечатлительная, чувствительная, она более, чем кто-либо другой, нуждалась в мирной жизни, без бурных потрясений, убивающих физически и морально. А вышло наоборот: на ее долю досталась вся горечь обманутых надежд, разочарования и одиночества, которые эта женщина из гордости и чувства собственного достоинства вынуждена была скрывать; все вместе способствовало зарождению болезни, которая разрушает ее. И все же смею думать, что, если б удалось ее уберечь от новых неприятностей и тревог, могло бы и обойтись…
На колокольне зазвонили, все тихонько двинулись в костел.
Здесь, на последней скамье, почти у притвора, сидела Винцуня. Перед ней лежал закрытый молитвенник, а глаза ее, лихорадочно блестевшие под вуалью, смотрели на боковой алтарь, где висел образ скорбящей Марии с младенцем на руках. Болеслав сразу узнал Винцуню по светлым косам и остановился неподалеку от нее, не в силах сдвинуться с места. Винцуня, точно под действием магнетического тока, повернула голову, взглянула на Болеслава, и они встретились глазами, но тут же отвернулись друг от друга с непередаваемой грустью.
Под сводами костела заиграл орган. Болеслав провел рукой по лбу и спросил у стоящего обок доктора:
— Почему играют реквием?
Тот вытаращил глаза.
— Выйдете отсюда немедленно, прошу вас, — прошептал он, с беспокойством взглянув на изменившееся лицо Топольского. — Вам сейчас вредно слушать орган. Это мои слова отзываются у вас в душе траурной музыкой.
Топольский, не говоря ни слова, вышел. У него было такое бледное и странное лицо, что люди оглядывались и пожимали плечами.
После мессы, разъезжаясь по домам, говорили уже не о Винцуне, а о Болеславе. Все удивлялись, почему он так плохо выглядел в костеле, спрашивали, не стряслась ли с ним какая беда; вспоминали, что вообще за последнее время он осунулся, хотя на людях старается вести себя так, чтобы никто ничего не заметил. Это было тем удивительнее, что дела у него шли как нельзя лучше, состояние росло, а вместе с ним рос и его авторитет у соседей. Года два тому назад графиня дала ему в управление значительную часть своих имений, и хоть работы у него сильно прибавилось, зато увеличились и доходы. Кроме того, он взял в аренду большое поместье и, благодаря своим знаниям и умению вести хозяйство, добился немалых успехов. При всем этом он всегда первый готов был советом и собственным трудом участвовать в любом деле, которое шло на пользу обществу. По его почину и его стараниям дороги вокруг N были приведены в такой идеальный вид, что ими восхищались все приезжие. Больница тоже содержалась образцово, библиотекой пользовались все местные жители; на землях графини возникли две фабрики, которые весьма способствовали благополучию уездного населения. Своими действиями и авторитетом, растущим богатством, честностью и сердечным отношением к людям Топольский завоевал всеобщую любовь и уважение. Все у него ладилось, во всем ему везло, и, однако, он не выглядел счастливым.
Почему он становился все бледнее и печальнее, хотя старался это скрыть от чужих глаз? Почему он не искал веселого общества, не подумывал о женитьбе и ни с одной женщиной не разговаривал иначе, как с холодной и серьезной учтивостью? Эти вопросы задавал себе весь приход, а почтовые и телеграфные станции, навострив уши, выжидали, не ответят ли плывущие мимо облака, или вечерний ветерок, или рой мошкары, играющий в лучах солнца. Но облака и ветерок, и мошкара молчали о Топольском, таким образом провинциальным почтам и телеграфам тоже приходилось молчать; этот человек жил честно, у всех на виду, каждый его поступок был ясен и откровенен, так что неоткуда, неоткуда было взяться даже малейшему поводу для сплетен. Правда, в глубине его души была незаживающая рана, боль которой не могли заглушить ни усилия воли, ни работа, ни время; но такую рану не всякий заметит, такую боль не всякий почувствует. О такого рода боли почтовые и телеграфные станции понятия не имеют. Они всегда готовы сделать из мухи слона, а мимо слона проходят, не замечая его, потому что большое не всем дано видеть.
Вернувшись из костела, Топольский сел за стол и написал длинное письмо. Потом он позвал Кшиштофа.
— Кшиштоф, — сказал он ему, — тебя ждет далекий путь.
— Куда прикажете, туда и поеду. Хоть на край света.
Болеслав вручил старому слуге конверт и сказал:
— Завтра утром вели запрячь четверку лошадей в самую лучшую повозку и скачи к пани Неменской. Она живет в Z-ском уезде, в двадцати милях отсюда. Уговори ее приехать, причем безотлагательно. Ты знаешь, старина, все, так расскажи ей печальную историю ее племянницы как можно подробнее…
Он быстро отвернулся, стараясь скрыть волнение. Старик подергал себя за ус.
— Даю слово, — обещал он Болеславу, — что привезу пани Неменскую в Неменку!
Через несколько дней застучали колеса на тополинском дворе, и Кшиштоф, весь в дорожной пыли, вошел в дом; Болеслав встретил его на пороге.
— Ну как? — тревожно спросил он. — Привез?
— Привез! — ответил слуга.
Лицо у Болеслава несколько прояснилось, однако весь следующий день он был неспокоен. То и дело выходил за ворота, прохаживался взад-вперед, возвращался в дом, там снова шагал из угла в угол, хмурился, бледнел, явно думая о чем-то таком, что камнем лежало на сердце.
Стоял апрельский день, теплый, но пасмурный; мелкий весенний дождь кропил молодую невысокую травку, временами небо светлело и под неяркими лучами солнца на ветках тополей сверкали капли дождя. К вечеру тучи обложили все небо, хлынул ливень, кругом стало серо, мрачно. Несмотря на это Болеслав стоял у окна, одетый, с шапкой в руках, а у крыльца стояла наготове его упряжка. Странные, видно, мысли одолевали его; он глядел на хмурое небо, и печален был его взгляд. Вдруг в полутьме за окном что-то мелькнуло; Болеслав разглядел женскую фигуру в сером салопе и платке, наброшенном на голову. Дверь отворилась, женщина, сутулясь, стала на пороге и сняла платок. Болеслав взглянул, ахнул и бросился к ней навстречу. Это была пани Неменская. Промокшая до нитки, вся дрожа, она стояла в дверях, точно не смела войти.