Страница 52 из 91
– Вот именно, – сказал Клифф. – Штука в том, что я шел на сцену и садился на свое место, даже не зная, что мы будем делать, в следующий момент Бадди заиграл на своей… на этой своей штуке, еще через секунду я заиграл бам Бам ча ча БАМ бам. Я даже не знал, что я играю. Оно возникало у меня в голове и сразу шло в руки.
– Точно, – сказал Глод. – Я тоже. Как будто я доставал из моего рога что-то такое, что я никогда в него не клал.
– И мы не играли, – заявил Клифф. – Мы жили игрой.
– Ты ведь сто лет в шоу-бизнесе, так? – спросил Глод Асфальта.
– Ага. Всюду бывал, всякого повидал. Всех их знаю.
– Видел когда-нибудь публику вроде этой?
– Видал, как они кидались цветами и улыбались. В Оперном…
– Ха! Цветами? Какая-то женщина бросила на сцену свои… свою одежду.
– Точно! Прямо мне на голову попала!
– Еще когда мисс Вава Вум исполняла свой Танец с Перьями в клубе Скунса на Пивоваренной, публика разнесла сцену как только она сбросила последнее перо.
– И что, это было похоже на сегодняшний раз?
– Нет, – согласился тролль. – Я хотел сказать, я никогда не видел публику такой… голодной, даже у мисс Вава Вум, а уж она заставила их пустить слюни, скажу я тебе! И конечно, никто не кидал на сцену белье. Обычно она сама кидала его в зал.
– Есть еще кое-что, – сказал Клифф. – Здесь в комнате четыре человека, а говорят только трое.
Бадди поднял голову.
– Только музыка важна, – пробормотал он.
– Это не музыка, – сказал Глод. – Музыка такого с людьми не делает. Она не заставляет их чувствовать себя так, как будто их через вальки пропустили. Я так вспотел, что могу теперь сменить жилетку в любой день, – он вытер нос.
– И еще – я смотрел на всю эту публику и думал: их же здесь собралось побольше чем на десять долларов.
Асфальт протянул ему клочок бумаги.
– Нашел билет на полу, – сказал он.
Глод прочел его.
– Доллар пятьдесят? – сказал он. – Шестьсот человек по полтора доллара каждый? Это же… это же четыреста долларов!
– Девятьсот, – сказал Бадди тем же ровным голосом. – Но деньги не имеют значения.
– Деньги не имеют значения? Что ты городишь? Какой ты после этого музыкант!
Некоторое время был слышен только приглушенный рокот зала.
– Ты хочешь после всего этого вернуться в какой-нибудь подвал и играть перед полудюжиной человек? – спросил Бадди. – Кто был самым знаменитым горнистом, Глод?
– Брат Чарнел, – мгновенно ответил гном. – Все знают. Он украл золотой алтарь из Храма Оффлера, выковал из него горн и играл волшебную музыку до тех пор, пога боги не изловили его и не засунули его горн в…
– Правильно, – сказал Бадди. – Но если ты сейчас вернешься в зал и спросишь, кто самый великий горнист в мире, как ты думаешь – вспомнят они какого-то маленького рецидивиста или они заорут: Глод сын Глода?
– Они… – Глод смешался.
– Правильно, – повторил Бадди. – Музыкант должен быть знаменитым. Ты уже не сможешь остановиться. Мы не сможем остановиться.
Глод ткнул пальцем в гитару.
– Это все вот эта штука! – заявил он. – Она очень опасна!
– Я могу ей управлять!
– Да, но до чего она нас доведет!
– Важно не то, чем вы кончите, – сказал Бадди. – Важно, как вы до этого дойдете.
– По мне, так сказано слишком по-эльфийски…
Дверь опять открылась.
– Э-э-э… – сказал Достабль. – Ребята, если вы сейчас не выйдете и не сыграете еще, то мы окажемся в глубоком коричневом…
– Не могу играть, – заявил Глод. – За недостатком денег кончилось дыхание.
– Я ведь сказал – десять долларов, разве нет? – спросил Достабль.
– Каждому, – сказал Клифф.
Достабль, который предполагал, что выйдет отсюда, потеряв не менее сотни, замахал руками.
– Вот ваша благодарность, да? – спросил он. – Хотите, чтоб я себя без ножа зарезал, да?
– Мы тебе даже поможем, если хочешь, – предложил Клифф.
– Хорошо, хорошо, хорошо! Тридцать долларов! – сказал Достабль. – А я останусь без чая.
Клифф посмотрел на Глода, который все еще переваривал изменения в списке самых знаменитых горнистов.
– Там среди публики полно гномов и троллей, – заметил Клифф.
– «Нора глубока, гора высока»? – предложил Глод.
– Нет, – сказал Бадди.
– А что тогда?
– Я обдумаю кое-что.
Публика повалила на улицу. Волшебники собрались вокруг Декана, щелкая пальцами.
– Прощай, крошка, крошка, прощай, и на прощанье я сварю тебе чай! – распевал счастливый Декан.
– Уже заполночь, – сказал Преподаватель Современного Руносложения, щелкая пальцами. – А я ничуть не беспокоюсь! Чем займемся теперь?
– Почему бы нам не пошуметь? – предложил Декан.
– Да уж, – сказал Профессор Неопределенных Исследований. – Мы пропустили ужин.
– Пропустили ужин? – переспросил Главный Диспутатор. – Вот это да! Это все Музыка Рока! Мы даже не огорчены…
– Нет, я имел в виду… – Декан сделал паузу. Он не очень хорошо представлял, что он имел в виду и как раз сейчас напряженно над этим размышлял. – Так далеко до Университета, – признал он. – Я полагаю, мы могли бы остановится где-нибудь выпить кофе или что-то вроде.
– Может быть, пончик или пара пончиков, – предположил Преподаватель.
– Возможно, небольшой кекс, – добавил Чтец.
– Я был бы рад яблочному пирогу, – заметил Главный Диспутатор.
– И кексу.
– Кофе, – сказал Декан. – Йе-е-е. Кофейня! Точно.
– Что такое кофейня? – спросил Главный Диспутатор.
– Что-то вроде шоколадки? – предположил Преподаватель. Забытый ужин начал настоятельно напоминать о себе каждому желудку.
Декан посмотрел на свою новую блестящую кожаную мантию. Все говорили, что она отлично выглядит. Все восхищались надписью РОЖДЕННЫЙ РУНИТЬ. С прической тоже все было в порядке. Он подумывал о том, чтобы сбрить бороду, оставив баки, поскольку чувствовал, что это правильно. А кофе… да… кофе тоже имело какое-то отношение к делу. Кофе было частью всего этого.
И музыка. Она пронизывала все это. Она была во всем и повсюду.
Однако чего-то все же не доставало. Он не знал, чего именно, но был уверен, что узнает, как только увидит.