Страница 49 из 116
Судно должно было загрузиться цитрусовыми у Богом забытого селения Бурриана. Никакой бухты здесь не было и быть не могло: бесчисленные подводные рифы не позволяли приблизиться к берегу. Апельсины на судно должны были доставить на специальных баржах. Специфика их состояла в том, что их тянули к судну здоровенные водоплавающие быки, которые являлись, наверное, прямыми потомками самого Зевса. Это он, бог всех богов, в обличии одного из представителей крупного рогатого скота вошел как-то в море и поплыл себе спокойно, унося на своей могучей спине похищенную им красавицу Европу. Этих водоплавающих быков вывели здесь как редкую породу еще во времена Римской империи: товар на Апеннины доставляли отсюда еще в те далекие времена. С тех пор почти ничего не изменилось.
Итак, быки плыли во сне, таща за собой баржу, по которой с грохотом перекатывались железные бочки, груженые апельсинами. Огромные рога, здоровые дикие морды над водой — и бескрайние средиземноморские просторы. Под ногами ритмично раскачивается палуба, и сон продолжает под это ритмичное покачивание набирать свою странную фантастическую силу и мощь.
Когда бочки выгрузили на палубу и вскрыли, то Воронов увидел, что там не оказалось ни одного целого фрукта. Все апельсины были разрезаны на равные половины. В бочках плескался лишь сок и мякоть. Капитан зачем-то приказал матросам залить из шлангов морскую воду в железные кадки. Морская вода до краев заполнила емкость, в которой плавала оранжевая кожура.
— Из этого компота и делается лучший в мире мармелад! — заключил неожиданно морской волк.
Роману вновь надоедает быть Романом
<b>…и он делает еще одну отчаянную попытку стать реальностью.</b>
Он стоял на берегу Средиземного мора в Турции, в Кемер, в поселке Чамюва и держал в руке апельсин. Теперь он понял, что за необычайный вкус был у этих цитрусовых. Это был отголосок того вкусового букета, которым обладал самый лучший на свете мармелад, который делали лишь в Шотландии.
Шотландия и Испания! Какую причудливую мозаику начал плести в его сознании Роман. А до этого странный флакончик из-под духов, разбившийся в руке маленькой Оксаны. К чему, а, главное, куда собирался привести его роман, который избрал его, Воронова, в качестве своего автора?
Сначала в Англию, а уж потом в Шотландию в самом конце восьмидесятых они с женой действительно прорвались почти с боем. Это был 1989 год, конец октября. За спиной осталась буквально разваливающаяся на глазах страна, в кармане — 400 фунтов на троих: он, Воронов, 35-ти летний, молодой, полный сил, жена Оксана и шестилетний сын Станислав. Как хотелось им тогда заглянуть за этот Железный занавес!
В моде тогда была так называемая «народная дипломатия»: лицемерная уловка горбачевского правления. За границу мы вас отпустим, но перед этим слегка помучаем.
Мученье первое: сами найдите кого-нибудь за бугром. Пусть он вам и оформит официальное приглашение.
Мучение второе: ОВИР и оформление загранпаспорта.
Мучение третье: попробуйте получить визу в посольстве в порядке общей очереди.
Мученье четвертое: выбейте у нас в банке валюту.
И в каждом из четырех случаев следовало отстоять огромную очередь по бесконечному списку. Отмечаться следовало даже по ночам.
Хочешь заглянуть за запретный занавес — мучайся, народный дипломат.
И дураку ясно было, что на 400 фунтов втроем в течение почти месяца в такой дорогой стране, как Англия, не проживешь. Значит — проси, клянчи денег у своих знакомых, который тебя и пригласили. А ты гордый, ты представитель великой культуры, ты действительно ощущаешь себя посланником России, тем белее, что на нее, на Россию то есть, была тогда необычайная мода. После долгой эпохи страха западный мир впервые стал приглядываться к нам, пытаясь разглядеть человеческие черты. И ты знал про себя, что никакого отношения к КГБ не имел, что на людей не доносил, что в партии этой коммунистической, большевистской не состоял, а в комсомол, как и в пионеры, принимали валом: хочешь получить высшее образование, вот и цепляй значок на лацкан пиджака, а в карман клади билет. Тебе в тот 1989 год тебе хотелось сказать западникам: «Я чист! Я вас люблю! Я ваш „Pink Floyd“, „Beatles“, „Led Zeppelin“, „Queen“ и прочее почти с колыбели слушаю. Я английский-то выучил лишь потому, чтобы в подлиннике читать Стейнбека, Апдайка, Хемингуэя, Фолкнера, Толкина, наконец».
Да, Толкина! Он его открыл для себя еще в 1984-ом, когда читал уже по-английски свободно книгу любой сложности.
О том, что у матери смертельный диагноз, ему сообщили буквально за неделю до кончины. К этому времени Воронов уже женился и жил не с родителями, то есть не с матерью и бабушкой по адресу: ул. летчика Бабушкина д. 33 кв. 105. В эту пятиэтажку он теперь заглядывал раз в неделю, а с рождением Стася, первенца, визиты к родным женщинам сделались еще реже.
Как-то в июле рокового 84-ого он заехал к бабушке пообедать. Воронов знал, что мать легла в больницу. Как она всех предупредила, перед отпуском, чтобы подольше отдохнуть. И отдохнула…
Воронов в то время взахлеб читал Толкина и ничего вокруг себя не видел. Книга оксфордского профессора целиком завладела его воображением. В кармане куртки лежал очередной томик в мягкой обложке из эпопеи «Властелин колец» с яркой броской картинкой, сделанной в стиле прерафаэлитов. Таких красочных книжек в Советской России и быть не могло. Он купил всю эпопею в трех томах у книжного спекулянта с черного рынка на ул. Качалова. По тем временам это был клуб избранных. Здесь были книги только для тех, кто прилично владел хотя бы одним иностранным языком. На ул. Качалова из-под полы продавались западные книги и журналы без какой бы то ни было цензуры. Глоток свободы, форточка, проделанная в огромном железном занавесе. И Воронов все никак не мог надышаться, жадно глотая этот пьянящий воздух свободы, который доходил до него в виде маленьких необычайно красивых и удобных для чтения в транспорте книжек в мягком переплете с красочными броскими обложками. Покупая их, он раскрывал эти сокровища прямо посередине, подносил очередное чудо к лицу и нюхал страницы. Эти страницы никогда не рассыпались и не выпадали, а обложки при аккуратном обращении могли выдержать не один год интенсивного чтения, одним словом, чудо полиграфии, да и только. И Воронов, приобретя очередной томик, никак не мог надышаться в прямом смысле этого слова. Так он, наверное, хотел уловить аромат запретного мира, который давал ему знать о себе в виде маленькой и удобной для чтения книжки. И вот этот запретный аромат свободы совпал с потрясающим миром толкиновской эпопеи. Воронов в буквальном смысле сошел с ума. Это был целый выдуманный космос со своей историей, климатологией, географией, со своей тысячелетней культурой, фольклором и религией. Писатель-визионер Толкин сумел увидеть и воплотить на бумаге невидимый мир химер. Наша отечественная полиграфия мало того, что отличалась в основном низким качеством и какой-то кондовостью: обязательный коленкор и твердая тяжелая обложка, страшно неудобная для чтения в транспорте, она к тому же была склонна к дефициту. Даже толкиновский «Хоббит», изданный в «Детгизе», не привлек большого внимания Воронова. Да и эту невзрачную, по сравнению с ее бумажными западными аналогами книжку было почти невозможно достать. В стране вовсю разыгрался грандиозный книжный голод, который для Воронова был нестерпимее голода настоящего. Магазин на ул. Качалова был почти единственным поставщиком той пищи, без которой Воронов и не представлял себе собственной жизни. Маленькие книжки пачками летели в топку, топку души, которую, как сказал поэт, следовало прокалить «до алмазного накала».
И вот, оказавшись на квартире у своих родных и прислушиваясь в основном к тому, как играет в его топке невидимый никому его внутренний огонь, как трещат дрова, как звенят мечи и ломаются копья в битвах, описанных визионером Толикином, он вдруг, как сквозь сон, уловил слабый призыв о помощи, который донесся не из выдуманного, а из реального мира.