Страница 37 из 116
Итак, получив отказ, Караско все равно хочет любой ценой попасть на страницы Книги. Если ему не удалось стать ее героем, то он станет ее палачом. Вспомним, что после неудачной первой попытки победить Дон Кихота и тем самым закончить его странствия, а, следовательно, закончить процесс написания самой книги, Самсон Караско уже в облике Рыцаря Луны во второй раз все-таки выбивает из седла бедного Алонсо Кихано, таким образом возвращая его из мира фантазий и химер в мир реальный и осязаемый. Дон Кихот едет домой, становится нормальным и умирает.
В Книгу желают попасть герцог и герцогиня, за ними эту попытку совершают два богатых идальго, каждый из которых приглашает безумца Дон Кихота к себе в дом, чтобы поучаствовать в новых приключениях, которые тут же становятся частью сюжета Книги, что тут же и пишется прямо по ходу дела.
Благородный разбойник Роке (второй том, главы 50–51), оказывается, тоже читал первый том «Дон Кихота», и теперь он тоже старается вписать свой собственный сюжет в общую для всех Книгу.
Оказавшись в Барселоне (том II, глава 61), Дон Кихот ненароком заходит в печатню и видит, как там новые экземпляры ложного «Дон Кихота» Авельянеды все появляются и появляются из-под пресса. Появление на свет этой псевдо-Книги не остановить. Она хочет быть двойником Книги реальной. Но, по мнению профессора Счевила, никакой печатни в Барселоне в это время не было. Перед нами еще одна химера, еще одна выдумка самой Книги, которой вдруг захотелось создать себе двойника и тем самым окончательно спутать все карты.
Однако существует и другая вполне правдоподобная версия.
Говорят, что книга о Лже-Дон Кихоте Авельянеды появилась не без участия католической церкви, всерьез обеспокоенной необычайной популярностью романа о рыцаре печального образа. Благодаря случайному открытию в своей библиотеке, которое сделал никому неизвестный Алонсо Кихано, вполне могла возникнуть новая религия рыцарско-христианского толка, пророком и основателем которой мог стать никому до этого неизвестный дворянин Алонсо Кихано, а его адептом и своеобразным евангелистом автоматически делался Сервантес. Такого католическая церковь допустить никак не могла. Они, католики, и устроили целую охоту за Книгой.
Еще раз стоит вспомнить о сцене аутодафе, в которой из библиотеки бедного идальго священник-лиценциат и брадобрей в компании со служанкой и ключницей (этакие понятые по современным представлениям) собираются сложить самый настоящий костер. На костре горели только отпетые еретики. Книга и воспринималась такой ересью в мире, в котором уже к тому времени, то есть к концу XVI века, успели сложиться все мировые религии. Но революция все-таки состоялась. Она воплотилась на этот раз в виде Ренессанса, а роман «Дон Кихот», действительно, стал своеобразной Библией этого поистине революционного явления истории.
Как я уже сказал выше, эта самая Книга, очень дурно издана. Самому Сервантесу смело можно было бы поставить двойку за редактуру собственного произведения, правда, если бы Сервантес, действительно как единственный автор мог нести всю ответственность за написанное. На странные несуразности, логические несовпадения автору указывали еще при жизни, но он сознательно отказывался что-либо исправлять. Почему? Скорее всего, потому, что не вполне признавал за этим текстом свое собственное авторство. Близкие несуразности и несостыковки мы найдем и в Ветхом, и в Новом завете, немало их и в Коране, и в других священных текстах. При ближайшем рассмотрении складывается впечатление, что самого Сервантеса Книга лишь использует. Она позволяет этому, достойному во всех отношениях человеку, лишь играть роль автора и не более того. Таким же автором смело можно было бы назвать и Алонсо Кихано. Он кажется настолько реальным, что писателю лишь остается следовать за своим так называемым героем, как евангелисту за Христом, и записывать все его приключения и рассуждения, полные безумной мудрости.
По-моему глубокому убеждению, так оно и было на самом деле. Я уверен, что Сервантес, этот писатель-неудачник, до случайной встречи с Алонсо Кихано на постоялом дворе ни о какой литературной славе и помышлять не мог. А сам Алонсо Кихано случайно наткнулся в своей библиотеке на некую Книгу, и Она незамедлительно свела бедного идальго с ума, сделав пророком, блаженным, гуру. А разве так уже не случалось? Разве история не знает подобных примеров? Будда, Мухамед, Моисей и другие. Все они говорили о какой-то Книге и всех их современники воспринимали не иначе, как людей не от мира сего, и всегда рядом с ними находился кто-то, кто скрупулезно записывал их бред, и Книга из лепета пророков превращалась во вполне материальное нечто, каждый раз с помощью нового текста переделывая мир на новый лад. И во всех этих священных текстах на каждом шагу можно встретить какую-нибудь нелепицу, которую никто не собирался исправлять, ссылаясь на высшие божественные авторитеты. За эти нелепицы несла ответственность лишь сама Книга, а не какой-нибудь там автор.
Чтобы не быть голословным в своем утверждении, приведу следующие, ставшие хрестоматийными, примеры так называемых нелепиц, о которых известно любому серьезному специалисту в этой области.
Возьмем, к примеру, историю о знаменитом «сером» Санчо Панса. Так верный оруженосец звал своего осла. Этого осла воруют, но как, нам об этом не рассказывают. Просто ставят перед фактом, что «серого» у Санчо уже нет. В воровстве повинен каторжник по имени Пасамонте де Хинес. Как он это сделал? Об этом поначалу умалчивается. Затем в качестве оправдания Сервантес в самом начале II тома (глава 4) с помощью Санчо Панса пускается во всякого рода нелепые рассуждения о том, что разбойник сначала подставил палки под седло, а затем вывел «серого» прямо из-под спящего хозяина. Объяснение, согласитесь, нелепое и не выдерживает никакой критики. Тут следует заметить, что осел Санчо Панса к этому времени уже перестал быть его «серым». Своего осла оруженосец уже давно сменял на более молодое животное, забрав его у цирюльника, на которого и напал Дон Кихот — случай со знаменитым шлемом Мамбрина. Но Санчо, словно напрочь забывает об этом факте и льет по поводу своего «серого-несерого» крокодиловы слезы, рассказывая о том, как он знал своего ослика с самого рождения.
Профессор Счевил в свое время сделал предположение, что Сервантес, перечитывая первый том, готовящийся к изданию, решил добавить упоминание о воровстве мнимого «серого». Лист этот он вложил в общий манускрипт, забыв поправить предшествующие сцены — вот и получилась несуразица: осла не крали, а он каким-то образом пропал. Какой-то странный манускрипт получается. Напоминает бездонную бочку, куда можно сваливать все подряд, не очень заботясь о логике повествования…
Кстати, этот самый Пасамонте де Хинес не мене знаменит, чем Дон Кихот. Похититель ослика о своих приключениях разбойника с большой дороги написал целую книгу, которая пользуется огромным успехом у читателя. Какой-то не роман, а клуб любителей Книги получается! В этом странном произведении все либо пишут сами, любо находятся в состоянии непрерывного чтения.
Естественно возникает вопрос и по поводу реалов, найденных странствующим рыцарем и его верным оруженосцем на опушке леса в брошенном кем-то сундуке. Деньги исчезают бесследно, словно растворяются в воздухе. Автор упомянул о целом кладе, а в следующих главах наши путешественники продолжают нуждаться, как церковные крысы.
Незабываем в этом смысле и эпизод со львами. Известно, что львы могли попасть в тогдашнюю Испанию только из Туниса, или Карфагена. Животных везли непосредственно в Мадрид, то есть по определенному маршруту. Получается, что эта повозка никак не могла оказаться на пути странствующего рыцаря: ведь он, как уверяет нас автор, двигался в этот момент на турнир в Сарагосу. Непростительная ошибка, сравни с той, которую допустил когда-то автор слов к песне о герое Гражданской войны, матросе Железняке: «Он шел на Одессу, а вышел к Херсону». Но если в песне это простительно, то для великого романа недопустимо. Такая вольность, допущенная по отношению к пространству романа может вызвать подозрение, а знал ли Сервантес географию собственной страны? Или просто самой Книге было не до этих мелочей? Действительно, Ее заботы были о всеобщем, о создании некого универсального текста, не вмещающегося лишь в узкие рамки географического пространства Испании.