Страница 26 из 116
Рассказывали, что когда немцы отступали, то нарочито стали вести себя так, будто не видят доходягу-пленника, подарившего им столько радости и хотя бы на краткий миг сделавшего их вновь людьми, добрыми, старыми немцами, немного нелепыми, но часто мудрыми, сумевшими преодолеть в себе воинственный дух предков викингов. И он убежал. Убежал к своим, хотя и бегать-то толком не умел, разве что трусцой. А свои, как раз, оказались чужими и намного хуже немцев, поиздевавшись вволю над пленником, ибо уже вышел знаменитый сталинский приказ «Ни шагу назад», объявлявший всех страдальцев, сумевших вернуться из фашистской неволи, предателями Родины.
Но как знать, как знать, может быть, это Фея Розового Куста наслала на своих озлобившихся и вооруженных до зубов нибелунгов внезапную слепоту, как это сделала когда-то Афина Паллада, безумно влюбленная в своего Одиссея.
— Этим летом поезжайте в Испанию, молодой человек, — наконец-то смог разобрать в еле уловимом движении старческих губ Воронов. «А почему, собственно, в Испанию? Почему не еще куда-нибудь, например, на Мадагаскар?» — пронеслось в профессорской голове.
Но старичок, видя недоумение своего собеседника, лишь тихо улыбнулся в ответ. Так улыбаются застенчивые дети, когда их не понимают, или старики, пытающиеся скрыть невольно нанесенную им обиду. Немощь не оставляет сил на дальнейшие объяснения, а на мудрость ближних не всегда приходится рассчитывать. Но, поняв, что его все-таки услышали, старец буквально засветился весь. Особенно лицо. Оно светилось в ярких лучах солнца, будто лик святого. Святого Бернара в раю у Данте. На душе стало необычайно весело и тепло от этого. С Испанией потом разберемся. А сейчас Воронов вновь почувствовал себя студентом на лекции. Знакомые черты вдруг ясно проступили сквозь старческие морщины. Лицо сделалось моложе и морщины слегка разгладились.
Лет тридцать назад так же светило солнце. После зимних каникул начинался второй семестр, и профессор Борис Иванович Ляпишев, сидя за столом, стоять за кафедрой уже не было сил, в большой аудитории, вход прямо по центру колдовского атриума, тихим голосом рассказывал им, зеленым студентам, о Средних веках, а к весне, когда солнце начинало потихоньку припекать, — о Возрождении. Рассказывал как свидетель, как очевидец. Наверное, и в этом ему помогала все та же Фея Розового Куста, распространяя по огромной лекционной аудитории еле уловимый аромат розовых лепестков.
И каждый молчал и слушал, ловил жадно произнесенное слово, произнесенное этим завораживающим шепотом, сумевшим очаровать в свое время даже воинственных викингов, сумевшим завладеть их сердцами так же, как он завладел сердцами студентов брежневской эпохи. Воронов даже представил себе довольно странную картину: сидят они, студенты, 79 года выпуска: Коля Афанасьев, потом станет крутым чиновником и войдет в совет директоров ТВЦ, Коля Арутюнов, порвет с филологией и сделается потрясающим блюзистом, создаст группу «Лига блюза», Володя Подколзин, уйдет в строительный бизнес и там добьется многого, Шишкин, сядет на 10 лет за разбой, а по выходе в 90-е станет директором банка, Рустам Бунеев, создаст пошлую газетенку «Speed-info», Сева Луховицкий, так и останетя школьным учителем, Воскресенский, уедет в Америку и его рукоположат в сан священника в филадельфийской церкви, Сашка Рычков, найдет в ЦГАЛИ никому неизвестный автограф Пушкина и умрет от сепсиса на следующий год после окончания института. Он первый со всего курса перешагнет черту. Так вот, сидят они все, живые и мертвые, и слушают, слушают Ляпишева, и вдруг бесшумно в аудиторию входят ребята в форме Вермахта. Стараясь не шуметь, они ставят на пол свои шмайсеры, аккуратно складывают пилотки — немцы, что возьмешь, — просовывают их под погоны и тоже слушают. Ляпишев узнает их, кивает, извиняется перед аудиторией и незаметно переходит на немецкий. И ребята в форме Вермахта благодарно кивают ему в ответ. Мол, узнал, узнал профессор, неслучайно мы его пайками вскладчину подкармливали. Кто из них выжил? Кто вернулся домой? Кого зарыли в русской земле, где-нибудь под Сталинградом — неизвестно. Да это и не важно. Есть только тихий голос Ляпишева, да незабываемый аромат, аромат лепестков, лепестков роз…
Это Фея, невидимая, бесшумно ходит по рядам и бросает из корзинки пригоршнями усохшие слегка цветы. Лепестки застревают в волосах слушающих, ложатся им на плечи. Казалось, что пошел мягкий цветочный дождь.
И жизнь каждого от этого наполнялась смыслом. Один станет бандитом, а затем банкиром, но и в этом сценарии будет гореть жарким пламенем алый лепесток: банкир-бандит издаст сборник стихов. Другой создаст «Speed-info». Пошлость, конечно. Но в каждом брошенном на грязный асфальт газетном листке может оказаться втоптанный в нечистоты лепесток, оставшийся еще от той памятной лекции. Как в том выпуске «Московского комсомольца», посвященном трагедии в Нефтекамске. Трагедия отца и сына, словно случайно попавшая в сети большая океанская рыба, будет плескаться и биться в мелком газетном формате, пытаясь вырваться в свободную стихию других, высоких смыслов и невероятных глубин, на бескрайний простор некоего ненаписанного еще Большого Романа. Эта трагедия, как и весь Роман, просто будут ждать своего автора. Рычков найдет неизвестный автограф Пушкина в груде никому не нужных бумаг — и умрет. Наверное, он напрямую соприкоснется с Великой Книгой, которая потребует от искателя, может быть, слишком большую цену — жизнь. Увидевший Бога — умрет. Книга опасна. На Неё надо выходить подготовленным. В малом она доступна каждому, а в большом? Например, автограф Пушкина? Возьмет и убьет, если ты не готов, если душа не чиста или не познал каких-то истин. Не познал, как Сашка Рычков, в силу возраста. И вдруг — бац: Книга призвала тебя. Ты сразу нашел ляпишевский лепесток, нашел и понял, зачем он. Значит — цель достигнута и жить больше незачем: «Умри, Денис, лучше не напишешь!» — как воскликнул, обращаясь к Давыдову, тот же Пушкин, чей автограф так неосторожно и нашел Саня Рычков, когда ему, Сане, исполнилось всего 25. Ровно половина от возраста Дон Кихота. Но причем здесь Дон Кихот? Просто Ляпишев к годам пятидесяти очень на него похож был: та же бородка клинышком, тот же острый к низу подбородок и тот же аскетизм во взоре. Большая, Великая Книга, которую и пересказывал тихим голосом своим на каждой лекции профессор Ляпишев, давала знать о себе повсюду: иногда жестоко, иногда милостиво. Просто никто не мог понять этого. И все удивлялись, почему старик за любой, даже самый плохой ответ на экзамене, ставит 4 или 5. И никак не ниже. А и то сказать! Ну, в самом деле, что за дело: прочитал студент полный список заданной по теме литературы, или не прочитал ничего. Все равно никто из них по молодости даже и не догадывался, что происходит, не догадывался, что речь идет на лекциях не о литературе в целом, а об одной лишь Книге, которая каждый раз меняет свое обличье под пером того или иного автора. Варианты старик не очень ценил. Он больше на принцип шел. Старику в этом смысле было легко: ему покровительствовала Фея, Фея Розового Куста. За что и почему Ляпишеву выпала такая честь? Этого не знал никто.
После изнурительного зачета, на котором он проявил необычайное мягкосердечие, Воронов вновь встретился с доцентом Сторожевым. Встретились они на кафедре, на третьем этаже, в 313 аудитории.
— Ты чего такой радостный, Женька? Словно весь изнутри светишься.
— Скажи, Арсений, Ляпишев давно умер?
— Лет десять назад, а что?
— Ничего. Я его сегодня видел.
Как показалось Воронову, доцент нисколько не удивился такой новости. Помолчав немного, он только спросил:
— Где?
— Что где? — не сразу въехал профессор.
— Где он тебе явился?
— По дороге на зачет я вслед за тобой проходил через атриум…
— Значит, в атриуме, да?
— Да.
— А где, Женька, где, конкретно? В каком месте произошла встреча?
— А почему это так важно?
— Потом объясню.
— В самом центре.
— Серьезно?! В самом центре? Не шутишь?