Страница 28 из 61
Мое дыхание, будто взрыв, громко звучит в ушах. А потом я вижу его вниз по улице. Полицейский участок. Возле полицейского участка припаркован только один полицейский автомобиль, но этого достаточно. Если я доберусь туда, то буду в безопасности. Грейсон не сможет достать меня внутри этого здания. Или сможет? Сможет ли коп маленького городка выстоять один на один против Грейсона? Но он моя единственная надежда. И у него будет пистолет и, возможно, напарник. Он будет обученным и у него будет запасной вариант. У Грейсона нет ничего, кроме неистовой силы воли и изобретательности, хотя, должна признать, что эти качества привели его дальше, чем кто-либо ожидал.
Мне кажется, я слышу шорох гравия позади себя и бегу, боясь даже смотреть. Есть только здесь и сейчас. Нет прошлого. Нет будущего. Я больше никогда не смогу быть открытой и честной с кем-то еще.
Мои легкие горят. Ноги ноют от боли. Такое чувство, будто мое собственное тело удерживает меня. Он догоняет меня. Я могу слышать его. Чувствовать его.
Я ныряю между машинами на стоянке, направляясь прямиком к маленькому полицейскому участку, и это как бег через павильон смеха. Бледные облака отражаются в лобовом стекле. Эндорфины искажают мое зрение, пока все не становится каким-то нечетким и странным.
Дверь участка открывается прежде, чем я добегаю до него. Синяя рубашка — униформа. Пожилой мужчина, седеющие волосы. И пистолет. Боже, да. Наконец-то. Он завернут в черную кожу и подвязан под его животом, но это нормально. Этот мужчина… этот пистолет… все будет хорошо.
— Помогите мне, — говорю я запыхавшись. — Пожалуйста, помогите мне.
Рука полицейского опускается к пистолету. Он не вынимает его, просто удерживает руку на нем, отходя в сторону и осматривая меня. Его взгляд скользит вниз, затем обратно вверх по моему телу.
— Мисс? Что случилось? Вы в порядке?
В его голосе слышится какое-то подозрение. Ему не нравится то, что я так подбежала к нему. Это вызывает во мне смех, наполовину свободный, наполовину истерический.
— Он гонится за мной.
Глубоко посажеными темно-карими глазами он изучает улицу и припаркованные автомобили.
Никого нет.
— Мэм, вы в беде? — спрашивает коп. — Что произошло?
— Это он. Он сбежал из исправительного учреждения «Кингмен». Был бунт и… Его зовут Грейсон — Грейсон Кейн, — говорю я, вспоминая, как гордо и тщательно выводила его имя над фото.
Взгляд копа становится проницательным.
— Исправительное учреждение «Кингмен»?
— Он в мотеле, но я сбежала. Я думала, что он преследовал меня.
Коп сканирует пустой горизонт и, наконец, его взгляд опускается на мои красные, опухшие запястья.
— Входите.
Облегчение наполняет меня, когда я шагаю в прохладный участок. Запах несвежего кофе смешивается с запахом лимонного средства для мытья полов, скручивая мой желудок. Коп представился, как шериф Данхем.
Он указывает на вращающееся кресло, покрытое жесткой тканью.
— Присаживайтесь, пока я сделаю звонок.
Я следую его указаниям, мои руки трясутся на коленях. Я не уверена почему. Ведь все хорошо. Теперь я вернусь домой в… комнату с голыми стенами? В череду бесконечных уроков? Единственной вещью, которая имела смысл, было ведение газеты «Кингмен», и даже это было испорчено Грейсоном.
Мой взгляд возвращается к двери, и я осознаю, что желудок скручивает от страха. Часть меня думает, что я в безопасности, но другая часть меня помнит, что Грейсон сделал немыслимое. Он сбежал из тюрьмы. Он может сделать все что угодно.
Шериф Данхем мычит в ответ на то, что говорит ему человек на том конце провода. Разговор длится долго, и мое нервное напряжение возрастает. Шериф не следит за дверью, разговаривая по телефону, вместо этого он следит за мной.
Он бормочет что-то, что звучит как знак согласия, и холодок пробегает через меня, как холодный звук цепей. Как лязг закрывающихся тяжелых двойных тюремных дверей.
Извинение мелькает в его глазах достаточно слабо, чтобы дать мне понять, что он не будет колебаться, прежде чем сказать мне то, что собирается.
— Мэм, боюсь, я вынужден арестовать вас.
Мой рот открывается в изумлении.
— Что?
Выражение его лица становится непоколебимым. Его взгляд ожесточается, как будто сожаление никогда не скрывалось глубоко внутри.
— Здесь ордер на ваш арест. Пособничество уголовнику.
***
Я никогда не думала, что буду смотреть на тюремную решетку, находясь внутри камеры. Самое смешное, что прутья тут выглядят так же, как и снаружи, круглые черные цилиндры, непроходимые, неприступные. В тюрьме они служили напоминанием того, что я не была настолько в безопасности, насколько мне казалось. Их вид в первый день пошатнул мое ощущение безопасности, которое я выстраивала много лет.
И теперь, когда я была заперта в тюрьме этого городишки, они полностью разрушают эту безопасность.
Я отказываюсь сидеть на почерневшей от плесени тюремной койке или проходить мимо туалета без крышки. Он отвратительно воняет, даже если его промыть. Поэтому я стою в единственном оставшемся углу, съежившаяся и жалкая. И злая.
Мою мать арестовывали бесчисленное количество раз. Она рассказывала мне вещи, придуманные специально, чтобы помочь. Не борись, ты только изнуришь себя этим. Будь вежлива с охранниками, и они будут вежливы с тобой. Напряги запястья, когда на тебя надевают наручники, таким образом, у тебя появится шанс освободиться от них. Она предполагала, что я закончу преступницей и сломленной, как она.
Я никогда не думала, что она окажется права.
С улицы доносится шаркающий звук. Телефон звонит, и я слышу низкие тона шерифа. Он, должно быть, разговаривает с копами из «Кингмен», или даже с ФБР. Возможно, они хвалят его за поимку такого опасного преступника, как я.
Истерический смех угрожает вырваться из меня. Я подавляю его, потому что, как только я начну, не смогу остановиться.
Я сообщила им название мотеля, где он был. Они подумали, что я солгала.
Звук приближающихся шагов, медленных и уверенных, от передней части полицейского участка до одиночной камеры, где я жду.
Я с ненавистью смотрю на шерифа, стоящего по ту сторону решетки, держа в руках бутылку воды.
— Хотите пить?
Я смотрю со злостью еще немного. Я ужасно хочу пить, но мысль о том, чтобы принять помощь от этого человека, скручивает мой желудок, хотя я понимаю, что он просто выполняет свою работу.
У него нет права решать кто виновен, а кто нет; он просто сажает их в тюрьму.
— Их не будет здесь еще шесть часов, так что вы могли бы выпить. Подойдите вперед. Вы голодны? Выглядите немного бледной. У вас есть право на обед.
Уже время обеда?
— Я не голодна, — отвечаю резко. Хотя должна бы быть. На самом деле, я чувствую, как меня немного лихорадит.
— Я не помогала ему, — говорю я. Мои челюсти сжаты настолько плотно, что я едва выговариваю слова. Я знаю, что бесполезно что-то доказывать ему, но ничего не могу с собой поделать. Что-то в моей невиновности, в моем положении несправедливо обвиненной, превращает мою кровь в лаву. Я была под дулом пистолета и меня протащили через весь штат. На моих запястьях синяки. Теперь я та, кого заперли за решеткой.
Он вздыхает.
— Если это правда, то они разберутся.
Думаю, он верит мне, но я по-прежнему должна стоять в этой холодной, сырой камере. Я по-прежнему должна принять эту бутылку воды, как будто это кусок хлеба, а я бездомная собака.
И я хочу верить, что они разберутся, но для начала, как же они вообще смогли запутаться в этом?
— Какие доказательства против меня? — Когда он не отвечает, я давлю на него. — У них должны быть доказательства, чтобы они смогли получить ордер на арест, не так ли? Они не могут просто так арестовать кого-то без всяких доказательств.
Что-то мелькает в его глазах, похожее на беспокойство. Он знает, здесь что-то не так.