Страница 95 из 130
Мистер Джекил был изумлён и, высказывая своё изумление, даже затруднился представить свою любимую точку зрения на этот предмет. Никогда ещё он не замечал такой поразительной разницы между живою действительностью и своими отвлечёнными понятиями. Между тем гнев Гарри достиг высшей степени. Гарри наследовал сильные и пылкие страсти своего отца. Его обыкновенное спокойствие, кротость и покорность были в нём более искусственны, чем натуральны; они похожи были на кору, покрывающую поток горячей лавы, которая разгорается и начинает клокотать при новом притоке, вырвавшемся из жерла. В эту минуту Гарри потерял всякое самообладание. Он уже видел себя скованным по рукам и ногам и преданным в руки господина, от которого нельзя было ждать ни милости, ни справедливости. Он похож был теперь на человека, который повис над бездной, держась за ветку шиповника; хрупкая, тоненькая ветка ломается, и он, потеряв последнюю надежду на спасение, падает в бездну. Гарри выпрямился во весь рост, по другую сторону стола; руки его дрожали от сильного волнения.
— Мистер Джекил, — сказал он, — для меня теперь всё кончилось. Двадцать лет бесплодных услуг пропали ни за что; я, моя жена и не родившийся ещё ребёнок — должны сделаться невольниками низкого злодея! Позвольте! Теперь моя очередь говорить. Я долго терпел, но всякому терпению бывают пределы. И вы, люди которые называете себя по преимуществу религиозными,— стараетесь защищать подобное тиранство! Вы защищаете грабительство, разбой, прелюбодеяние и все самые низкие пороки. Вы хуже самих грабителей, которые, по крайней мере, не стараются выставлять своих поступков в хорошем свете. Скажите об этом Тому Гордону, — скажите, что я буду защищать правду до последней минуты моей жизни! Теперь мне не на что надеяться и нечего терять! Пусть он помнит это... Некогда и Самсона обратили в предмет посмеяния, — выкололи ему глаза, — но он отомстил врагам своим, обрушив на них храмину, в которой они пировали. Берегитесь, говорю я!
В порыве этого сильного гнева было что-то страшное. Жилы на лбу Гарри натужились, губы покрылись мертвенною бледностью, глаза сверкали, как молния. Мистер Джекил испугался не на шутку.
— Наступит день, — продолжал Гарри, — когда все ваши злодеяния обрушатся на вас... Вспомните мои слова. В порыве негодования, Гарри говорил так громко, что Клейтон услышал его, вошёл в комнату и, остановившись позади Гарри, дотронулся до его плеча.
— Добрый друг мой, — сказал он, положив руку на плечо Гарри и устремив на него умоляющий взгляд, — перестань! ты сам не знаешь, что говоришь.
— Напротив, — сказал Гарри, — я знаю очень хорошо: и поверьте, что слова мои оправдаются.
Между тем позади Клейтона стоял уже другой свидетель — Том Гордон в дорожном платье, с пистолетами за поясом. Он поскакал почти вслед за Джекилом и прибыл в Канему, чтобы услышать часть неистовых восклицаний Гарри.
— Остановитесь! — сказал Том, выступая на средину комнаты, — предоставьте мне этого молодца! Ну, любезный, — сказал он, бросив на Гарри мрачный и злобный взгляд, — ты, кажется, не знал, что твой господин слушал твои речи? При последней встрече ты сказал, что я вовсе не твой господин; посмотрим, повторишь ли ты теперь эти слова! Ты успел упросить госпожу свою откупить Лизетту, чтоб устранить её от моего влияния. Скажи-ка теперь, кто её господин? Э! Ты видишь это? — сказал Том, подняв длинную гуттаперчевую трость, — этим я бью собак, когда они не знают своих мест. На колени, мерзавец! И сию минуту проси прощения за свою наглость, иначе я выбью из тебя дух.
— Перед младшим братом я не хочу становиться на колени, — сказал Гарри.
С неистовым проклятием Том Гордон бросился на Гарри и ударил его. Негодование Гарри вышло из пределов благоразумия. Потеряв всякую возможность владеть своими чувствами, он, в свою очередь, нанёс Тому такой сильный удар, от которого Том отлетел к противоположной стене. Вслед за тем Гарри с быстротой мысли, выпрыгнул в окно, спустился с кровли балкона на крыльцо, вскочил на лошадь Тома и молнией прилетел к дверям своего коттеджа. Лизетта стояла на крыльце и гладила бельё.
— Скорее, Лизетта, сюда! Ко мне! Том Гордон приехал! — говорил Гарри, подавая руку подбежавшей Лизетте...
И прежде, чем Том Гордон успел очнуться от удара, быстрый кровный конь, вихрем летевший по чаще кустарников, примчал беглецов к тому месту, где Гарри два раза уже встречался с Дрэдом. Дрэд и на этот раз стоял на том же месте.
— Давно бы так, — сказал он, когда Гарри и Лизетта спустились с коня. — Видение исполнилось: Господь сделает тебя вождём и повелителем народа!
— Однако поторопимся: времени терять нельзя, — заметил Гарри.
— Знаю, — сказал Дрэд, — идите за мной.
И перед закатом солнца Гарри и Лизетта уже были обитателями дикой крепости в центре "Проклятого Болота".
Глава XXXVII.
Цель в жизни
Трудно описать сцену, которая происходила в библиотеке, после побега Гарри, Том Гордон в течение нескольких минут оставался совершенно без чувств. Клейтон и мистер Джекил начинали даже бояться за его жизнь, так что последний из них, не зная, что делать для приведения Тома в чувство, чуть не вылил ему на лицо все содержание огромной чернильницы; — это средство было теперь так же кстати, как и наставления, которые за несколько минуть перед тем читал он Гарри. Клейтон, более обладавший благоразумием и хладнокровием, протянул руку, позвонил в колокольчик и приказал подать воды. Через несколько секунд Том, однако же, очнулся и с бешенством вскочил на ноги.
— Где этот бездельник? — вскричал он и разразился бранью, которая заставила мистера Джекила расправить воротнички; а это обстоятельство служило у него приступом к небольшому увещанию.
— Молодой мой друг, — начал он.
— Убирайтесь вы к чёрту со своими молодыми друзьями... Где Гарри, я спрашиваю...
— Он убежал, — сказал Клейтон спокойно.
— Выпрыгнул в окно, — прибавил мистер Джекил.
— Чёрт возьми! Почему же вы его не удержали! — вскричал Том, приходя в бешенство.
— Если этот вопрос относится ко мне, — сказал Клейтон, — то я не вмешиваюсь в ваши семейные дела.
— Вы вмешивались в них больше, чем бы следовало; — но теперь этого не будет, — грубо сказал Том. — Впрочем, теперь не время объясняться; — за этим бездельником надобно послать погоню! Он воображает, что убежит от меня... ха! ха! Посмотрим! Я покажу всем на нём такой пример, которого долго не забудут!
С этими словами он сильно позвонил.
— Джим! Ты видел, как Гарри взял мою лошадь и уехал?
— Видел, сэр.
— Почему же ты, проклятый! Не задержал его?
— Я думал, что его послал мастер Том!
— Врёшь, собака! Ты совсем не то думал: ты знал, что он делал. Сию же минуту возьми лучшую лошадь и гонись за ним. Если ты его не поймаешь; то тебе же будет хуже! Или, постой, подай мне лошадь, я поеду сам.
Клейтон видел, что оставаться в Канеме на более продолжительное время было бесполезно. Он приказал оседлать себе лошадь и уехал. Том Гордон проводил его взглядом, исполненным ненависти и злобы.
— Ненавижу этого человека, — сказал он, — но, если представится возможность, я постараюсь удружить ему.
Что касается до Клейтона, то он возвращался домой с самыми горькими чувствами. Некоторые люди устроены таким образом, что всякая несправедливость, которой они не в силах устранить, действует на них возмутительно и нередко доводит их до безрассудных поступков. Подобное устройство организма по справедливости можно назвать весьма неприятным, разумеется в житейских отношениях. Иные могут сказать такому человеку: " Какое тебе дело до чужой несправедливости? Ты не в состояния исправить это зло, и притом до тебя оно не касается". Но, несмотря на то, сила негодования нисколько от этого не ослабевает. К тому же Клейтон только что перенёс один из сильных кризисов в жизни.
Глубокое, исполненное странной, заманчивой таинственности чувство, которое питал он к любимому существу, — чувство, как волна поднимавшееся в душе его и поглощавшее в течение некоторого времени, всю силу его бытия, — разбилось вдребезги от одного удара о берег смерти, и вместе с тем разбило все лучшие мечты его и надежды. В беспредельной пустоте, наступающей за подобным кризисом, душа невольно стремится к чему-то, ищет, чем бы наполнить эту пустоту. Хотя сердце и говорит тогда, что никакое человеческое существо не может проникнуть в его опустелую и священную храмину, но вместе с тем оно избирает какую-нибудь цель, которая должна служить в своём роде заменой утраченного чувства. Точно так и Клейтон торжественно и со всею горячностью решился назначить себе целью в жизни — борьбу с этой ужасной системой величайшей несправедливости, которая, подобно паразитному растению, пустила корни свои во все слои общества и высасывала оттуда всю благотворную влагу и все питательные соки Проезжая через глухие сосновые леса, он чувствовал, как жилы его наливались кровью и сердце билось, сильнее обыкновенного, от негодования и горячего желания достичь предположенной цели. В душе его пробуждалось то сознание своего могущества, которое иногда приходит к человеку, как вдохновение и заставляет его говорить: это будет по моему,— или: этому не бывать,— как будто бы он обладал возможностью изменить или исправить извилистый путь событий в история человечества. Сложением с себя звания адвоката, он публично протестовал против несправедливости закона, и таким образом сделал первый шаг к своей цели. Он и за это благодарил свою судьбу. Но после, что он должен был делать дальше? Каким образом сделать нападение на сильное, не доступное зло, каким образом достичь вполне своей цели, — этого он решительно не знал. Клейтон менее, чем все другие в его положении, не знал, на какое предприятие он решался. Он принадлежал к старинной и уважаемой фамилии, и, как обыкновенно водится в таких случаях, ему во всех слоях общества, оказывали внимание и почтительно слушали его изречения. Тот, кто беззаботно спускается вниз по зеркальной поверхности быстрой и большой реки, не может измерить всей силы опасности, соображая вперёд, каких трудов будет стоить ему подняться вверх против течения. Он не знает, как велика будет сила потока, когда слабому веслу его нужно будет бороться с целой массой воды, сопротивляющейся его усилиям. Клейтон ещё не знал, что он был уже замечательным человеком; он не знал, что касался живой струны в обществе, коснуться которой общество никогда не позволит безнаказанно. Клейтон делал при этом величайшую ошибку, какую делали подобные ему люди, судя о человечестве по самим себе. Защиту преднамеренной несправедливости он приписывал исключительно невежеству и беспечности. По его мнению, для искоренения зла необходимо было только открыть глаза обществу и обратить общее внимание на этот предмет. На возвратном пути к дому, он перебирал в уме различные средства для искуснейшего открытия действий. Зло это не могло быть долее терпимо. Клейтон хотел принять на себя труд — соединить и сосредоточить те неопределённые побуждения к добру, которые, как он полагал, существовали во всём обществе. Он хотел получить советы от умных людей, занимавших почётные места; хотел посвятить всё своё время путешествиям по штату, напечатать в газетах воззвание, вообще — сделать всё, что только было во власти свободного человека, который желает отменить несправедливый закон. Полный таких предположений, Клейтон снова вступил в отеческий дом, после двухдневного, скучного переезда. Ещё будучи в Канеме, он написал своим родителям о смерти Нины и просил их не напоминать ему об этом предмете; а потому при встрече с родными, он ощущал в душе своей то тяжёлое, тупое страдание, которое становится ещё невыносимее, когда, при встрече с близким сердцу, нельзя облегчить себя высказав своё горе. Со стороны нежной, любящей матери Клейтона, это было ещё большим самоотвержением. Она хотела бы выразить сострадание, сочувствие, броситься на шею сына, вызвать наружу все его чувства и с ними смешать свои собственные. Но есть люди, для которых это невозможно, которым, по-видимому, назначено самой судьбой — не жаловаться на свои страдания. Чувства этого нельзя назвать ни самолюбием, ни холодностью; это скорее какая-то роковая необходимость. В таком состоянии тело человека представляет собою мраморную темницу, в которой душе как будто суждено оставаться в совершенном одиночестве, страдать и томиться. Это, можно сказать, — последнее торжество любви и великодушия, последняя дань любящего сердца предмету его обожания, — чувство тяжёлое, но в котором иные натуры находят удовольствие. Горесть Клейтона можно было измерить только горячностью и энергией, с которыми он стремился к своей цели, долженствовавшей наполнить пустоту души его.