Страница 94 из 130
— Гарри, нет ли какого-нибудь договора или условия с опекунами этого имения, но которому ты должен получить свободу, но смерти твоей госпожи?
— Да, — отвечал Гарри, — такой документ существует. Я обязан внести за свою свободу известную сумму; часть этой суммы я уже внёс; остаётся доплатить теперь не больше пятисот долларов.
— Если только за этим остановка, — я готов одолжить тебе только денег, — сказал Клейтон, — покажи мне эту бумагу.
Гарри достал требуемый документ, и Клейтон просмотрел его. Это был настоящий контракт, написанный по надлежащей форме, при составлении которого не было упущено из виду ни одного обстоятельства, чтобы придать ему законность. Клейтон, однако же, был достаточно знаком с законами страны своей и знал, что относительно Гарри, контракт этот был ни больше, ни меньше как грязный лист бумаги. Он не сказал об этом ни слова, но продолжал читать документ; взвешивал в нём каждое слово, и страшился минуты, когда нужно будет высказать своё мнение; он знал, что высказав его, разрушат все надежды Гарри, надежды всей его жизни. Во время его размышлений, слуга доложил о приезде мистера Джекила, и вслед за тем в библиотеку вошёл этот джентльмен, с расторопностью, которая характеризовала все его движения и действия.
— С добрым утром, мистер Клейтон, — сказал он и потом, с видом покровительства кивнув Гарри головой, занял стул и приступил к делу своему без дальнейшим объяснений. — Я получил приказание от мистера Гордона отправиться сюда и немедленно принять во владение как движимое, так и недвижимое имущество его покойной сестры.
Клейтон оставался безмолвным. Такое молчание заставило мистера Джекила подумать, что несколько моральных замечаний с его стороны, по случаю печального события, будут весьма кстати, и потому через несколько секунд прибавил голосом, который как нельзя лучше применялся к этому случаю.
— Божественному Промыслу угодно было посетить нас своим справедливым гневом. Мистер Клэйтон, горестные утраты напоминают нам о кратковременности жизни и необходимости приготовиться к смерти.
Молчание продолжалось, и так как Клейтон не намерен был нарушать его, то мистер Джекил переменил тон и сказал:
— Надо полагать, что покойная не успела сделать духовного завещания.
— Нет, — отвечал Клейтон, — не успела.
— Я так и думал, — сказал мистер Джекил, приняв тон делового человека. — В таком случае, разумеется, всё состояние должно перейти к законному наследнику, её родному брату.
— Не угодно ли вам, мистер Джекил, взглянуть на эту бумагу, — сказал Гарри, взяв контракт из рук мистера Клейтона и передавая его мистеру Джекилу, который между тем вынул из кармана очки, не торопясь надел их на острый свой нос, и прочитал бумагу.
— Не думаешь ли ты, — сказал он, обращаясь к Гарри; — что этот документ имеет законную силу?
— Без всякого сомнения, — отвечал Гарри. — Я могу представить свидетелей, которые подтвердят подпись руки — как мистера Джона Гордона, так и мисс Нины.
— Да это без всяких свидетелей весьма очевидно, — сказал мистер Джекил, — я сам признаю эту подпись; но надо тебе заметить, что никакие подписи не в состоянии обратить этот документ в законный. Дело в том, мой друг, что невольник не имеет права заключать условий с своими господами. Закон, основанный на старинном Римском праве, прямо говорит: pro nullis pro mortuis, а это значит что невольник есть существо ничтожное, мёртвое, лишённое собственной своей воли. Вот с какой точки смотрит закон на права невольника. Это, так сказать, служит основой нашего национального учреждения, требующей безусловного повиновения. Восставать против узаконений бесполезно.
— Мистер Джекил, — сказал Клейтон, — не лучше ли решить этот вопрос судебным порядком?
— Конечно, конечно, — отвечал мистер Джекил, — ваши слова напоминают мне о прямой моей обязанности, объявить вам, что я имею от мистера Гордона положительное приказание остаться здесь до его приезда и сохранить надлежащий порядок на плантации; кроме того, я должен присмотреть, чтоб никто из невольников, до прибытия мистера Гордона, не смел отлучиться с плантации. Я привёз с собою несколько должностных лиц, на тот конец, чтоб придать, если это окажется необходимым, надлежащую силу приказаниям моего клиента.
— Когда же мистер Гордон приедет сюда? — спросил Клейтон.
— Завтра, я думаю, — отвечал мистер Джекил. — Молодой человек, — прибавил он, обращаясь к Гарри, — представь мне, пожалуйста, переписку и книги по управлению плантацией, чтоб можно было рассмотреть их до приезда мистера Гордона.
Клейтон встал и вышел из комнаты, оставив Гарри с непреклонным мистером Джекилом, который усердно принялся рассматривать деловые бумаги, объяснившись с Гарри так непринуждённо и так спокойно, как будто вовсе и не думал о том, что сказанные им слова, совершенно разрушили все надежды несчастного Гарри. Если б мистер Джекил обладал даром ясновидения и с его помощью мог бы увидеть страдания, происходившие в душе человека, с которым имел дело, то, весьма вероятно, пожалел бы о нём. Самый истый политико-экономист содрогнулся бы при виде непритворной, безутешной скорби, в которой находился Гарри; мистер же Джекил смотрел на него весьма хладнокровно. Он успокаивал себя правилами своей особенной алгебры, по которым самое величайшее счастье, изображаемое самыми высокими цифрами, нельзя ещё назвать совершенным, а потому, не стоило и беспокоиться о бесконечно-малых величинах человеческих страданий. Для людей, которые рассуждают подобным образом, не существует других горестей или страдании, кроме своих собственных; философия их принимает совсем другое направление, только тогда, когда им приходится самим, не говоря уже о страданиях душевных, испытать довольно сносную зубную боль.
— Мне кажется, — сказал мистер Джекил, посмотрев на Гарри пристальнее обыкновенного, — сегодня ты что-то особенно не в духе. Здоров ли ты?
— Телом я совершенно здоров, — отвечал Гарри.
— Так что же с тобой делается?
— Вот что, мистер Джекил: всю мою жизнь я трудился, имея в виду получить свободу: я думал, что с каждым годом приближаюсь более и более к этой отрадной цели. Но теперь, когда мне исполнилось тридцать пять лет, я нахожу себя тем же невольником, как и прежде, с тою только разницей, что у меня отняли и надежду сделаться когда-нибудь свободным человеком.
Мистер Джекил только теперь, но наружным признакам, заметил, что внутри Гарри происходила какая-то особенная борьба, какие-то неведомые страдания, определить величину которых он не мог даже но правилам своей алгебры. Он имел, впрочем, смутное понятие о том, что такое горесть, и знал, что когда люди находятся в горести, то их нужно занять утешительной беседой, на этом основании он продолжал:
— Что же делать, мой друг? Богу угодно было назначить племени Хама тяжёлое бремя.
— Мистер Джекил, — сказал Гарри; — я столько же принадлежу к племени Хама, сколько и вы. Я старший сын полковника Гордона, такой же белый, как и мой брат, которого вы называете моим господином. Посмотрите на мои глаза, на волосы, и скажите, можно ли меня причислить к племени Хама?
— Ты напрасно горячишься, любезный, — не забудь, что в этом мире всё должно совершаться по известным правилам; мы должны следовать по тому пути, который доставляет величайшую цифру счастья, а при этом условии необходимы правила, с помощью которых в известных случаях и получаются верные выводы. Невольничество есть благодетельное учреждение для образования африканского племени, утопающего в бездне невежества.
— Подождите: когда начнёт распоряжаться плантацией Том Гордон, — сказал Гарри, — вы увидите до какой степени благодетельно ваше учреждение. Мистер Джекил, вы знаете это лучше моего; вы проповедуете подобные вещи северным индейцам, зная между тем, что Содом и Гоморра ни под каким видом не равняются здешним плантациям, на которых муж не имеет прав на жену свою, жена на мужа. Зная всё это, вы ещё решаетесь говорить мне о благодетельности этого учреждения. Не назовёте ли вы также благодетельными учреждениями и рынки, где продают мужчин и женщин? Сколько милостей и благодеяний оказывает там человек — человеку! А собаки и охотники на негров, — это, по вашему мнению, тоже благодетельные учреждения? Нет, мистер Джекил, если бы ваша душа была на месте нашей, то вы смотрели бы на эти вещи совершенно иначе!