Страница 69 из 130
Без всякого сомнения, Клейтон охотно согласился с таким предложением, и общество изъявило согласие привести его в исполнение.
— Но послушайте, Клэйтон, — продолжал дядя Джон, посадив Нину в кабриолет и лукаво прищурив глаза, — в свою очередь не оставьте и вы её добрыми советами. Ей необходим руководитель и наставник! Я вам скажу, Клэйтон, — что такой девочки не найти во всей Северной Каролине. Капризов в ней бездна! Вы должны начать с ласки и на некоторое время дать ей волю; а потом уж с ней не трудно справиться. Я сам люблю, когда лошадь перервёт, при первой закладке, всю упряжь и разобьёт повозку; смело можно сказать, что из неё будет прок.
Сделав такое глубокомысленное замечание, дядя Джон посадил в карету мисс Анну. Клейтон понял, на что намекал дядя Джон, советуя такое обращение с Ниной. Он знал очень хорошо, что с таким живым существом, как Нина, не должно стесняться в объяснениях, и потому ни один старик не держал бы себя так спокойно и так непринуждённо в этом tête-à-tête, как Клейтон. Он знал, что последний разговор на собрании ещё более сблизил их. При этом случае они со всем чистосердечием высказали друг другу самые сокровенные чувства, а одно такое мгновение, по убеждению Клейтона, имел более обязательной силы, чем сотни объяснений в любви. Утро было очаровательное, как это всегда бывает после грозы, бушевавшей в течение ночи. Воздух, очищенный от густых испарений и напитанный благоуханием растительного царства, становился лёгким, тёплым и вместе с тем придающим силу дыхательным органам. В нём распространялось бальзамическое дыхание сосновой рощи, по которой они проезжали. Вся зелень, омытая проливным дождём, казалась только-что распустившеюся: до такой степени она была свежа и привлекательна. По всему небосклону расстилались роскошные, имевшие вид плавающих островов облака, которые составляют исключительную принадлежность американского неба; они резким рельефом отделялись от глубокой лазури. Ещё вдалеке от поляны, на которой сосредоточивалось ссобрание, до путников долетали отголоски распеваемых гимнов. По мере приближения к ней, они встречали шумные группы, служившие доказательством слишком частого посещения балагана Абиджи Скинфлинта и других, ему подобных временных заведений. Первым делом их было заглянуть в уголок, избранный Тиффом для своих детей: он деятельно гладил бельё для грудного ребёнка, вымытое с вечера и только-что теперь просохшее. Полдневные проповеди ещё не начиналась, и потому общество наше условилось пройтись между палатками. Женщины стряпали, мыли посуду под деревьями, причём, разумеется, не забыты были и бойкие разговоры. Одним из самых замечательных явлений того дня была проповедь мистера Диксона о заблуждении и греховности человеческого рода. Она заключалась сильным и торжественным воззванием ко всему собранию относительно невольничества. Мистер Диксон напомнил диссидентам всех сект, что состояние невольничества осуждается в их книгах положительно и неоспоримо, что ни под каким видом не согласуется с христианской религией и с священным законом, повелевающим нам любить друг друга, как самих себя. Он описал им сцену, которой был свидетелем в лагере невольников. Говорил об ужасах, сопровождающих торговлю неграми внутри штатов,— представил трогательную картину разлуки семейств, нарушения всех домашних и общественных уз, проистекающих из этой торговли; и наконец, ссылаясь на неизвестного оратора, наведшего на них ужас накануне, признавался перед всем собранием, что в его словах он замечал глубокое значение, и что если не последует немедленного покаяния и исправления, то, без всякого сомнения, праведный гнев Божий посетит всю страну. Говоря это с чувством, он в свою очередь пробудил чувства в слушателях. Многие были растроганы до слёз; но, с окончанием проповеди, чувства эти заглохли, как заглушаются волны, отступившие в море после удара в скалу. Гораздо легче было принимать участие во временном порыве душевного волнения, чем размышлять о трудных и сопряжённых с издержками преобразованиях. Мистер Диксон отдавал, однако ж, справедливость белым в невольнических штатах, поставляя на вид, что, в течение длинного периода беспорядочного управления, они, от времени до времени, с радушием принимали проповедников, ревностно говоривших в защиту веры и человечества, хотя и слушали их с тем тупым терпением, которое обнаруживают люди, когда сознают свои заблуждения, не намереваясь в них исправиться. В последние же годы такие проповедники, порицая притеснения, испытываемые невольниками, нередко подвергали жизнь свою опасности. Эта проповедь была предметом разговора во всех частях поляны; и никто, быть может, не восхвалял её так громко, как купец, торговавший неграми, сидевший в это время на самом видном месте в балагане Абиджи Скинфлинта.
— Проповедь была очень хороша, — сказала Нина; — и я верю в ней каждому слову, Но, скажите, что же, по-вашему мнению, мы должны делать?
— Мы должны, — сказал Клейтон, — смотреть на эмансипацию негров, как на неизбежное событие, и приготовить к тому всех наших невольников по возможности в скорейшее время.
Разговор этот происходил в то время, когда партия наша расположилась завтракать в прохладной тени деревьев вокруг большой корзины с холодной провизией, которую они на свободе разбирали.
— Послушайте, Клэйтон, — сказал дядя Джон, — я не вижу смысла в том приговоре, который произнесли сегодня над нами? Боже праведный! Да какое же мы делаем зло? Что касается до негров, то, право, они живут лучше нашего. Я говорю это хладнокровно — то есть, так хладнокровно, как может говорить человек около двух часов по полудню, в такой зной, как сегодня. Вы только посмотрите на моих негров! Бывают ли у меня когда-нибудь цыплята, яйца или огурцы? Никогда, уверяю вас! Цыплята у меня не ведутся, червь точит огурцы при самом их зародыше; а у негров, посмотришь, во всём изобилие. Огурцы зеленеют у них, как плющ, и, разумеется, я должен у них покупать эти овощи. Они выводят цыплят; я покупаю их, отдаю на кухню, и потом они же их съедают. Вот как у нас водится! Что касается до цепей, до тюрем и торговли неграми, то, конечно, это отвратительно! У меня этого не было я не будет. Я вытолкаю в шею первого покупщика, несмотря на то, что эти курчавые головы съедают меня, как саранча. Как хотите, а подобные проповеди мне не нравятся.
— Наш мистер Титмарш, — сказала тётушка Несбит, — говорит об этом предмете совсем иначе.
— Не думаю, — сказала Нина, — чтобы учреждение, вредное для той и другой стороны, происходило от Бога.
— Кто этот мистер Титмарш? — спросил Клейтон вполголоса.
— Это один из фаворитов тётушки Несбит и один из предметов моего отвращения. Я его терпеть не могу!
— Конечно, могут говорить, что угодно об образовании простого народа в Северных Штатах, — сказал дядя Джон; — но этот народ мне не нравится. Да и к чему ведёт образование простого народа? Разве только к их же погибели. Я слышал об учёных кузнецах, которые пренебрегают своим ремеслом, приучаются говорить напыщенные речи и становятся бродягами. Подобные вещи мне, право, не нравятся. Учёность ставит их выше той сферы, в которой им суждено обращаться; — оттого и происходит в Северных Штатах постоянный беспорядок и неурядица. У нас здесь всё идёт мирно и тихо. Пристроить бы только несчастных этих скоттеров. Подождите, впрочем,— рано или поздно, а мы припишем их к неграм, и тогда начнётся у нас не жизнь, а блаженство.
— Действительно, — сказала Нина, — дядюшка Джон видит в этом возрождение блаженного века!
— Разумеется, — сказал дядя Джон, — для простого народа необходимо, чтобы кто-нибудь управлял им, заботился о нём: это, по-моему, одно из главных условий его существования. Всё его образование должно заключаться в изучении следующей истины: стараться честным трудом приобретать средства к существованию в той стране, в которой судьбе угодно было основать его. Строгое соблюдение этого правила, в свою очередь, будет служить прочным основанием честного, трудолюбивого, полезного общества. Людям, которые должны управлять таким обществом, надобно будет решить, в чём состоят их обязанности. Они должны быть рассудительны, внимательны, снисходительны и тому подобное. Вот моё понятие о благоустроенном обществе.