Страница 122 из 130
— Да, — сказал он наконец, — нас всех ожидает это ложе. Наши владетели торжествуют и господствуют над нами, но должны будут променять чертоги свои на могилу; червь заменит им пышное одеяние. И когда мы явимся пред судом Предвечного, нас будут судить одинаково. Теперь, братья, опустим его в могилу, и тот, кто считает себя лучше этого человека, или сделал бы что-нибудь лучше, будучи на его месте,— да не осудит его.
Спустя ещё несколько минут все смертные признаки, которыми облечена была душа этого человека, исчезли, чтобы не появляться более до великого дня судного.
Глава LIII.
Результаты
Клейтон не был бесчувственным и невнимательным свидетелем этих сцен. Правда, он не знал всех подробностей дела; но письмо Гарри и его собственные наблюдения заставляли его думать, без всяких пояснений, что некоторые из действующих лиц находились в опасном возбуждении, которое могло повести к пагубным последствиям, если не будет открыт какой-нибудь предохранительный клапан. На другой день после похорон, он разговаривал с Гарри, и, представив неуместность и безнадёжность, при настоящих обстоятельствах, попытки — силою исправить зло, от которого страдали невольники, открыл ему и его товарищам более безопасное средство, именно — побег. Едва ли кто может оценить всю решимость и силу характера, побуждавшие человека, в положении Клейтона, обязанного поддерживать отношения господина к невольнику, давать подобный совет. Ни одно преступление не преследовалось в Южных Штатах с такою строгостью, как содействие невольнику в побеге. Того, кто помогает в этом случае невольнику, судят как негрокрада, и возмездием бывает в некоторых штатах смерть, а в других продолжительное и позорное заточение. За доставление малейшей помощи или средств к побегу, за укрытие беглеца даже в течение ночи, за приют или кусок хлеба, некоторые лишались всего своего состояния,— и принуждены бывали жить подаянием. Другие, за это же преступление, томились по нескольку лет в душных темницах и выходили оттуда с утратою энергии и расстроенным здоровьем; ни непоколебимое, безропотное терпение, ни безукоризненность поведения не могли служить основанием к уменьшению или смягчению наказания. Клейтон, нарушая таким образом законы и постановления своего родного штата, оправдывал себя только тем, что видел в этих невольниках людей, одарённых светлым и сильным умом, открывавшим им заблуждения его соотечественников. В добавок к уверенности в неотъемлемое право каждого человека пользоваться свободой, он в это время был твёрдо убеждён и в том, что одним только удалением подобных невольников можно предотвратить развитие кровавого восстания. Поэтому вскоре было решено, что большая партия беглецов должна определить меры для успешного побега из Южных Штатов. Гарри принял на себя труд устроить это дело, и на это получил от Клейтона значительную сумму денег. Надо заметить, что в болотах, в течение большей части года, лесопромышленники занимаются рубкою леса, пилкою досок, основывают обширные селения и живут в них по нескольку месяцев сряду. Селения эти устраиваются таким образом, что кладутся бревна на болотистую почву, на них настилают доски, и потом возводят хижину. Точно так же проводят и дороги в отдалённые части болота, для перевозки вырубленного леса: посредине болота прорыт канал, по которому взад и вперёд снуют небольшие лодки, нагруженные лесом. Для производства работ, лесопромышленники нанимают у соседних плантаторов множество невольников, которые, будучи обязаны только в известное время вырубать известное количество леса, ведут сравнительно свободную и спокойную жизнь. Живя таким образом, они становятся разумнее, энергичнее, и сознают своё достоинство лучше, чем большинство невольников. Беглецы неприступного острова имели постоянно сношения с селением лесопромышленников, находившимся от них милях в пяти. В затруднительных случаях лесосеки снабжали беглецов провизией; и двое из них, смелее и отважнее других, нередко являлись на ночные митинги Дрэда. С общего согласия беглецов, решено было переговорить с невольником, в распоряжении которого находилась лодка, перевозившая лес и доски в Норфолк. На одном из совещаний, число желающих бежать оказалось столь значительным, что невозможно было не возбудить подозрения, и потому решили разделить всю партию на несколько отрядов. Милли тоже решилась бежать из любви к своему внуку, бедному маленькому Томтиту, совершенная беззаботность которого представляла резкий контраст с её серьёзными, по искренними ласками и желаниями ему лучшего. Для неё он служил единственным напоминанием о большой семье, которая была оторвана от неё обыкновенными превратностями невольнического счастья, и поэтому она прилепилась к нему всею силою своей души. Относительно своих собственных прав, она бы охотно отказалась от них, оставаясь в положении, назначенном судьбою и терпеливо перенося несправедливости и притеснения, как средства к её духовному исправлению. Милли, на всё смотревшая глазами строгой христианки, не столько сетовала на жестокость управления Тома Гордона, сколько на страшное развращение нравов, которое он распространял по всей плантации. Томтит, будучи живым и хорошеньким ребёнком, сделался любимцем своего господина. Том постоянно имел его при себе и обходился с ним так же ласково и с такими же капризами, какими наделяют любимую собачонку. Он находил особенное удовольствие учить его пить и браниться, делая это, по-видимому, только для того, чтоб видеть развитие таких способностей в маленьком мальчике. Милли, имевшая более свободный доступ к Тому, чем другие слуги, тщетно упрашивала его не развращать её внука. Том смеялся или бранился, смотря по настроению духа, в котором находился. Быть может, она не решилась бы бежать, если б не счастливое, по её понятиям обстоятельство, поставившее Томтита в немилость у своего господина. За какую-то шалость, весьма свойственную ребяческому возрасту, Томтит был наказан с жестокостью, соразмерною ласкам, которыми пользовался в другое время. Находясь под влиянием невыносимой боли и боязни, Томтит готов был бежать, куда угодно. Совершенно неожиданно для беглецов оказалось, что доверенный слуга Тома Гордона, Джим, был в числе желавших покинуть Южные Штаты. Этот человек, по своей особенной наглости, расторопности, хитрости и способности шутить, по этим качествам, нередко встречаемым между неграми, в течение многих лет был первым фаворитом своего господина. Он никогда не нуждался ни в деньгах, ни в том, что можно было купить на деньги, и, сверх того, пользовался правом говорить безнаказанно дерзости и всякий вздор. Один из невольников выразил удивление, что Джим при его превосходном положении решается думать о побеге. Джим многозначительно покачал головой, склонил её набок и сказал:
— Ваша правда, друзья: моему положению можно позавидовать. Мы с господином живём за одно; у нас всё общее; но я бы желал отказаться от этого всего и иметь что-нибудь своё собственное. Кроме того, я до тех пор не могу жениться, пока не уверюсь, что жена моя будет принадлежать мне, а не кому-нибудь другому. Вот чего я особенно желаю.
Заговорщики собирались каждую ночь в лесах близ болота. Джим, пользуясь свободой уходить из дому и возвращаться по своему произволу, не страшился открытия причины своих отлучек; а если и спрашивали его, то он всегда имел какой-нибудь основательный предлог. Надо сказать, что у этого человека ничего не было священного; если он посещал, и даже довольно часто, религиозные собрания негров, то собственно для того, чтоб иметь возможность передразнить манеры, голос и слова замеченного там лица и этим угодить или господину своему или его низким товарищам. Поэтому, каждый раз, когда его спрашивали о причине отсутствия, он отвечал, что быль на собрании.
— Кажется, Джим, — сказал Том однажды утром, находясь в самом неприятном расположении, — кажется, в последнее время ты ничего больше не делаешь, как только ходишь на собрания. Мне это не нравится. Я этого не хочу. Ты непременно наберёшься на них какой-нибудь чертовщины, и потому я намерен положить этому конец. Не смей ходить туда. В противном случае я тебя...