Страница 121 из 130
— И ты думаешь, — сказал он Дрэду, — что эти небеса и эта земля возобновятся?
— Я уверен в этом, — отвечал Дрэд. — Избранные Богом будут господствовать на ней.
— Вероятно и ты надеешься быть в числе избранных?
Из груди Дрэда вырвался подавленный стон.
— Много званных, но мало избранных, — сказал он. — Я молил Бога открыть мне эту тайну, но он не сподобил меня узнать её.
Здесь разговор был прерван появлением Гарри, который неожиданно соскочив на поляну, подбежал к Дрэду с взволнованным и испуганным видом.
— Том Гордон со всей своей шайкой вступил в болота и решился выследить нас, — сказал он. — Пьянее, развратнее, свирепее этих людей я ничего ещё не видел. Они напали на несчастного Джима и преследуют его без пощады.
В глазах Дрэда сверкнули молнии и он вскочил на ноги.
— Голос Господень потрясает пустыню; я пойду и выручу его.
Схватив ружьё, он в секунду скрылся из виду. Гарри хотел за ним следовать, но рыдающая Лизетта бросилась к нему на шею.
— Нет, нет! Ради Бога не ходи, — говорила она. — Что мы будем делать без тебя? Останься с нами! Тебя убьют они, и это никому не принесёт пользы.
— Как можно, Гарри! — сказал Клейтон, — ведь ты не совсем ещё знаком с здешними болотами, и не имеешь физических сил этого человека, идти за Дрэдом, значит рисковать своею жизнью. Остальные часы того дня прошли скучно. От времени до времени зверский крик охотников приближался к острову, раздавались ружейные выстрелы, лай собак и страшные проклятия, потом снова всё затихало, и не было слышно ничего, кроме шелеста листьев и голосов птиц весело распевавших, не обращая внимания на бездну жестокостей и преступлений, над которой они пели. Перед закатом солнца в ветвях старого дуба послышался шорох, и вслед за тем на поляну соскочил Дрэд, мокрый, грязный усталый. В один момент все окружили его.
— Где Джим? — сказал Гарри.
— Убит! — отвечал Дрэд. — Стрелки настигли его, и он пал в пустыне!
Раздалось общее восклицание ужаса. Дрэд сделал движение, чтобы сесть на землю, но потерял равновесие и упал. Только теперь увидели все то, чего прежде не замечали, рану на его груди из которой обильно текла кровь. Жена Дрэда с неутешными рыданиями упала подле него. Дрэд поднял руку и сделал ей знак удалиться. Окружавшие его стояли в безмолвном изумлении и страхе. Клейтон один сохранил присутствие духа. Он встал на колена и старался остановить кровотечение. Дрэд посмотрел на него глазами, в которых горел неестественный свет.
— Всё кончилось! — сказал он.
Тихо склонившись к Клейтону, Дрэд чувствовал, как кровь струилась из раны. Собрав несколько капель её на ладонь, он швырнул их на воздух и с дикой энергией воскликнул: — О земля, земля, земля! Не закрывай моей крови!
За тёмной оградой дремучего леса солнце садилось во всём своём блеске. Группы плавающих облаков, задёрнутые в течение дня белым серебристым покровом, теперь, одно за другим покрывались розовым светом и остановились одной массой, наполненной последних лучей заходящего солнца. Птички пели по-прежнему: их не смущали вопли людской горести... Небольшая группа видела перед собой угасающего человека, исполненного избытком и мужества, и силы.
— Гарри, — сказал Дрэд, — похорони меня под холмом свидетельства. Пусть Бог их отцов судит меж нами.
Глава LII.
Ночные похороны
Смерть Дрэда навела глубокое уныние на небольшой кружок беглых в Проклятом Болоте и на многих невольников в окрестных плантациях, на людей, которые считали его предсказателем будущего и своим избавителем. Тот, на кого они возлагали лучшие свои надежды, умер! Стройная атлетическая форма, столь полная дикой жизни, могучая рука, опытный и зоркий глаз, всё, всё поражено одним разом. Звучный голос его замолк, величественная поэзия старинных времён, вдохновляющие символы и видения, которые так сильно действовали на его душу, и с помощью которых он сам действовал на душу других, казалось, отлетели вместе с душой его в другой мир, удалились в беспредельное пространство и сделались невещественными, как звуки сильных порывов ветра, или как формы вечерних облаков, сохранившиеся в памяти со времён давно минувших. В эту ночь, когда леса перестали оглашаться зверским лаем собак и ещё более зверскою бранью пьяных людей, когда ни один листик не шелохнулся на дереве, и вся масса леса, подобно чёрной туче, резко обрисовывалась на небосклоне, в эту ночь не трудно было услышать на небольшой поляне звуки тяжёлых шагов, и сдержанное рыдание провожавших своего вождя к могиле, под засохшим деревом. Из неустрашимого кружка, который собирался здесь в этот же самый час за несколько дней тому назад, немногие решились явиться в этот вечер. Услышав, что в болото предпринимается экспедиция, они тайком оставили хижины, когда всё заснуло мёртвым сном, и ускользнув от бдительности часовых, охранявших плантации, пробрались на остров узнать об участи своих друзей, и велико было уныние их, когда они узнали результат поисков Гордона. Грустно, тяжело подумать, что между детьми одного Отца, одно и тоже событие в одних возбуждает плач и сетование, в других торжество и радость. Мир существует тысячи лет, а между тем всё ещё не изучил молитвы Господней; а когда все племена и народы изучат её, тогда Его царствие придёт и воля Его будет как на небесах, так и на земле. Между окружавшими могилу никто, по видимому, не предавался такому унынию, как невольник, которого мы представили нашим читателям под именем Ганнибала. Это был высокий, прекрасно сложенный негр, большая голова которого, высокий лоб и резкие черты доказывали в нём присутствие энергии и умственных способностей. Всю свою жизнь он был собственностью одного необразованного человека, низкого душою и алчного, который в обхождении с своими неграми отличался двумя качествами: желанием, чтобы они, как невольники, напрягали в его пользу всю свою энергию и способности, и боязнью, чтобы сильное напряжение и той и других не послужило в ущерб невольничества. Ганнибал сам научился читать и писать; но тайна этого приобретения хранилась в душе его так тщательно, как путешественник скрывает от воров драгоценный алмаз. Он знал, что в случае её открытия господин немедленно продаст его в отдалённый штат и снова разлучить с женой и детьми. Ганнибал был перевозчиком, и потому имел много случаев для удовлетворения своей жажды познаний. Люди, имеющие при себе постоянно запас книг, которых даже не всегда в состоянии прочесть, не знают той жадности, с которою подавленный и тощий ум поглощает свою украденную пищу. В уголку его караульни были библия, Робинзон Крузо, и номер какой-то северной газеты, выпавший из кармана одного пассажира. С наступлением ночи, когда дверь его конуры затворялась до утра, он зажигал лучину и по целым часам углублялся в чтение. В эти часы он жаждал дикой свободы; воображение переносило его вместе с женой и детьми, на небольшой, необитаемый остров, в пещеру Робинзона. Он ходил на охоту, делал платье из зверских шкур, собирал плоды с неизвестных деревьев и чувствовал себя свободным существом. Неудивительно, что душа столь сильная и угнетённая находилась под особенным влиянием Дрэда. Чтение библии пробуждало в нём смутные надежды. Он верил, что Господь посетивший Израиля во Египте внял стону невольников, и в лице Дрэда послал освободителя своего народа. Эта надежда пылала в душе его подобно факелу, раздуваемому сильным ветром; по пронеслось холодное дуновение, и она погасла навсегда. Среди небольшой группы, окружавшей могилу, он стоял, пристально глядя в лицо умершего. На небольшом, заросшем травой и тернием, возвышении, которому Дрэд дал восточное название Эихар Сахадута, или холм свидетельства, пылал костёр, которого свет ярко озарял покойника. Дрэд лежал на земле, как могучий дуб, вырванный с корнем,— ветви его не качаются более, но он грозен и в своём падении, со всеми своими шероховатыми сучьями. Душевная борьба, заключённая в этом теле, отпечатлелась теперь на угрюмом лице выражением величественного и грустного спокойствия, как будто милосердный Бог, к суду которого он взывал в последние минуты своей жизни, оказал ему этот суд. Когда умирают государственные чиновники нашей расы, то несмотря на их слабости и грехи, свойственные человечеству, они не нуждаются в красноречивых ораторах, чтоб слегка приподнять завесу, прикрывавшую их частную жизнь, тихо сказать о их заблуждениях, громко о их подвигах, и в заключение предсказать если не торжественное восшествие на небеса, то по крайней мере место, уготованное праведным, — мы тогда невольно присоединяемся к молитве о надежде воскресения; мы охотно верим, что душа великого и могущественного человека не может быть потерянною ни для Бога, ни для самой себя. Тяжесть такой великой утраты, по-видимому, подавила обычную живость, с которою негр предастся движениям души. Когда тело Дрэда положили на краю могилы,— то наступило такое глубокое безмолвие, что только и были слышны — шелест каждого листочка, дикое, однообразное кваканье лягушек и черепах в болоте и дуновение ветра по вершинам сосен. Даже вдова покойного безмолвно стояла перед трупом с выражением подавленной горести. Какой-то старик, исполнявший иногда между неграми обязанности проповедника, начал петь похоронные гимны. Во время пения Ганнибал стоял, скрестив руки и вперив взор свой в безжизненное лицо Дрэда. Слова гимна постепенно воодушевляли его, наконец он приподнял голову и присоединил к пению свой звучный голос.