Страница 176 из 191
- А с вами я позже разберусь, – жёстко бросил в ответ Джугашвили, скрываясь за дверью. Генерал остался в одиночестве, дрожа, словно последний листок на осенней берёзке: его ждало серьёзное наказание.
- Где она живёт?! – громко спросил Дзержинский у солдат, когда те выбежали наружу. Сквозь ледяной вихрь слова были не слышны: красноармейцы кутались в шинели, а “Железному Феликсу”, который был в одной лишь форме, на холод и мелеть, казалось, было наплевать.
- Её хата почти на самом краю! Предпоследняя! – сказали они, указывая направление. Они вовсе не желали тревожить Феликса, но в тот критический момент от парализующего шока осознания, даже не понимали, что обязали такой низкой, аморальной серьёзностью самого Председателя ВЧК, который, не помня себя, кинулся в тот самый дом, где заморенная голодом Гражданской войны женщина убивала своих детей.
Замерзшей и забитой была несчастная вдова, чей муж безвозвратно сгинул в пучине сражений с белогвардейцами. Не было у неё в доме ничего, кроме потрепанного лоскута пледа, полугнилой деревянной детской кроватки и выгоревшей дотла лучинки. И до того времени она страдала заболеваниями на нервной почве, как как узнала о смерти супруга, совершенно сошла с ума. Собаку, по кличке Кузя, зажарили и съели практически сразу же. К соседям Маня не ходила, ибо знала, что у тех тоже нечего есть, однако воровала их кошек и прочую живность. С наступлением зимы женщина совсем перестала чем-либо кормиться и вот теперь, не выдержав, во тьме, стоя на коленях посреди лужи крови, она обгладывала ручку самого младшего своего ребёнка.
Добежав до заклятого дома, Дзержинский с первой попытки выбил дверь и замер у входа, прямо напротив женщины. Ветер и снег тут же влетели в единственную комнатку, а свет, ранее не проникающий в полуразваленный дом, ослепил её. Она отвлеклась и развернулась лицом к свету, к двери, там, где возвышался над ней чекист. Они встретились глазами. Дзержинский увидел осунувшееся, худое лицо со впалыми щеками, потрескавшиеся губы, которые были измазаны почти спёкшейся кровью – женщина пережёвывала свою пищу. Увидел и глаза: стеклянные, круглые с чёрными, словно горошины, зрачками. На сером тряпичном облачении, на руках – повсюду была детская кровь.
Она же увидела над собой бледного и очень высокого человека, на рукавах одежды которого таял снег. Он же стоял спиной к свету, а от того черты лица увидеть женщине не удалось, но гордый силуэт, горящий на свету, вонзился ей в сознание с таким потрясением, что Маня потеряла дар речи и не произнесла ни слова. Ей было на благо: видя лишь силуэт, она не видела с какими презрением, яростью и ненавистью смотрел на неё “Железный Феликс”, и как расширялись его зрачки от той ужасной картины, что оказалась перед ним: труп растерзанного мальчика и опустившаяся голодная мать, которая не прекратила жевать даже в тот момент.
- Как ты посмела? – не своим голосом спросил её Дзержинский. Он не рассчитывал на то, что женщина ответит, ибо услышать голос той, кто посмел сотворить подобное, ему было презрительнее всего. Презрительнее даже дезертирства и контрреволюционеров.
- Это мой сын, – прошипела она, словно змея. – Что хочу с ним, то и делаю.
- Не смеешь! – рассвирепел чекист, приближаясь к ней. Зайдя в тень, он заметил, как в дальнем углу, не шевелясь, жмутся друг к другу ещё два ребёнка. – Не смеешь!
- Отстань! – выкрикнула женщина, до сих пор не поднимаясь с пола, и, развернувшись, поползла туда, где затаились дети, которые, беззвучно плача, смотрели на её во все глаза. – Настенька, Коля идите скорее к маме!..
Раздался оглушающий выстрел и сдавленный вопль. Дети увидели падающее тело матери с пулей в простреленном затылке, увидели, как высокий незнакомый человек в центре комнаты медленно опускает руку с револьвером. Он ждал, когда та захрипит, чтобы сделать контрольный. Дзержинский был сам не свой и отчего-то теперь не мог отдышаться, придти в себя.
В эту секунду в дверь вошли Коба и красноармейцы. Накромцац дал знак, чтобы солдаты не заходили внутрь, но, увидев перед собой бездыханное тело женщины, пол, застланный снегом и кровью, маленьких, но живых детей, а в центре всего этого сломленного морально Феликса, остановился сам.
- Идите сюда, Настенька... – тихо обратился к ребятишкам Дзержинский, опускаясь от бессилия на пол.
Испуганные дети не сдвинулись с места, пока чекист не отбросил револьвер в сторону. Они бросились к нему на шею, а невинные слёзы “ненаивности” крупными каплями падали с их лиц на пол, смешиваясь в грязном сочетании со снегом и кровью. Это состав любой войны: кровь, снег и детские слёзы.
- Фимку жалко, – плакала девочка, крепко обнимая Феликса.
В оцепенении Коба всё ещё стоял у порога, растерянно глядя на “Железного” чекиста. Джугашвили не знал, что Феликс может быть настолько эмоциональным по отношению к детям. И эти амбивалентные чувства усложнялись тем фактом, что ради их спасения, на их же глазах пришлось убить женщину. Но что теперь будет с этими ребятами? Иначе их бы убила мать, а теперь то что?.. Куда деваться? Наркомнац не мог найти ответа на эти вопросы.
Детей было решено на время разместить в солдатском штабе, а потом перенаправить их в Москву. После этого случая Дзержинский всерьёз задумался над судьбами таких же деток со всего РСФСР, а также окончательно разуверился в своём доверии к бывшим белым генералам. “Отмалчиваться – у них в крови”, – сказал он Кобе. Военный трибунал расстрелял генерала за сокрытие фактов насилия и каннибализма.
Потом Дзержинский сам лично ходил по всем домам, чтобы лично убедиться в истинной ситуации. Коба, конечно, всюду сопровождал его. О вере и религии они больше не говорили, а смыслом их неминуемых разговором была только работа. Спустя две недели, когда их командировка в Предуралье подходила к концу, раздался телефонный звонок. Трубку поднял Коба.
- Это наркомвоенмор, – ответили в трубке. – Сталин, это вы?
- Я, – сдавленно буркнул Коба. Меньше всего на свете ему хотелось когда бы то ни было разговаривать с Троцким. – Доложить о работе?
- Позже доложите, – голос Льва Давидовича не был ехидным, и, судя по всему, нарком был очень взволнован и расстроен. Не расположен к дебатам с грузином. – Пригласите к телефону Дзержинского.
- Он сейчас на смотре пермской ЧК, что ему передать?
- Позовите его, Коба, я повишу, – раздалось из трубки в приказном тоне.
Диалог был окончен всего за несколько минут. Коба не слышал того, что сказал ему Троцкий. Он увидел только, что Дзержинский в одночасье побледнел. Это был один из тех редких случаев, когда Джугашвили стало по-настоящему страшно: нарком никогда не видел таким первого чекиста. Правильное лицо Феликса исказилось в отпечатке безысходности, трагизма и такого отчаяния, что жалость к этому человеку хлынула по венам Кобы. Дзержинский положил трубку, медленно, покачиваясь из стороны в сторону направился к двери, но вдруг пронзительная боль в сердце заставила его остановиться и облокотиться на стенку, чтобы не упасть. Феликс Эдмундович протяжно вздохнул, словно подстреленное животное, откинул голову к этой стене, оскалившись от неистового биения пульса, что с каждым ударом причиняет нетерпимую, смертельную боль, закрывая мутно-зелёные глаза.
- Что с тобой, Феликс?! – Увидев, что Дзержинскому стало плохо, Коба тут же бросился к нему, затормошив за плечи, чтобы председатель ВЧК не потерял сознание. Чекист тихо всхлипнул. Всю боль и все свои чувства, которые скрывались под видимыми покровами жестокости, он излил лишь в одном слове.
- Роза... – едва слышно сквозь зубы произнёс он. Из покрасневших глаз по бледной, впалой щеке прокатилась прозрачная слеза.
Только потом Коба узнал, что в этот день – 15 января была убита Роза Люксембург.
Когда правительство 4 января 1919 года сместило берлинского полицай-президента Эмиля Эйхгорна, это стало поводом для восстания. Эйхгорна, деятеля независимой социал-демократической партии, начальником столичной полиции назначил Берлинский Совет рабочих и солдатских депутатов. Он был своего рода символом ноябрьской революции. По призыву коммунистической партии, образованной из «Союза Спартака», сотни тысяч берлинских рабочих в знак протеста 5 января 1919 года вышли на улицы. Вечером они объявили правительство низложенным. Красную армию должен был возглавить Карл Либкнехт.