Страница 163 из 191
- Всё было направлено на то, чтобы разорвать “Брест”, – вкрадчиво заметил Дзержинский, – и ликвидировать тех, кто отошёл от дел ордена.
- Умоляю вас, за что? – спросил Троцкий, чуть искривив губы. – Неужели вы забыли, как я убеждал вас, товарищ Дзержинский, не голосовать против мира?! Идет 1918 год, сложный в жизни нового государства. Наше правительство не признает ни одна страна, поэтому о заключении мирного соглашения не могло идти и речи. Оставалось одно – воевать и с оружием в руках отстаивать независимость России. Записку помните?
- И после вы же меня подставили, обвинив в измене и в приказе убить посла! – вновь оборвал его “Железный Феликс” громко и жёстко. Нарком умолк, щёки его запылали. – Владимир Ильич долго подозревал меня, бросал косые взгляды, не верил, хотя я не был ни в чём замешан! Я предан ему, вы знаете, что я готов отдать жизнь за этого человека, а он обвинил меня в подобной подлости!..
- Вот видите, – сдавленно вздохнул Троцкий и отвел глаза в сторону, как будто он сказал что-то неприличное, – значит вы понимаете меня, ибо вы чувствуете то же, что и я.
- В каком смысле? – взволнованно спросил Дзержинский, обратив тревожный взор на наркома: чекист был обескуражен такими словами и боялся, что не верно понял его.
- Я с вашей жизнью олицетворяю себя, – Лев поднял к нему глаза, полные отчаяния, и театральным жестом приложил свою руку к сердцу. – Вы с тем, конечно, не согласитесь, по причине того, что считаете существование ваше в корне противоположно моему. Не в этом резон вы находите, хоть и ум ваш достаточно остёр. Я также стал жертвой заговора, невольно в него впутавшись. Знаете почему? Вряд ли вы мне поверите, но то следующее, что я вам скажу, является абсолютной истиной. И не по своему желанию пришлось мне ускользать от правды полгода назад. Со мной могла случиться беда во сто крат хуже, чем с Владимиром Ильичом.
- А сейчас не опасно? – тихо съязвил Дзержинский, хотя внутри души его творился Хаос и неразбериха.
- Опасно, – подтвердил Троцкий, – но сейчас настал момент, необходимый для откровения и принятия решения.
И наркомвоенмор, довольствуясь интуицией, сделал паузу и без того нагнетающую обстановку до предела так, что Дзержинский был готов убить последнего за это проклятое молчание.
- Я всё скажу вам, клянусь, но прежде ответьте, – прервал тишину Лев, медленно сокращая расстояние между ним и чекистом, – кто сказал вам такую гнусную ложь, касательно моего участия в организации убийства Мирбаха? Александрович?
Дзержинский подозрительно сощурил глаза: откуда Троцкий мог знать, что именно Александрович проболтался? А вдруг не проболтался? Вдруг он сказал это нарочно, дабы дискредитировать Троцкого в глазах чекиста? Сомнения закрадывались в сознание Дзержинского, и он был бессилен выпутаться из них в одиночку.
- Допустим, – холодно, с придыханием процедил он с совершенно непроницаемым лицом. – Однако какой был смысл этому человеку клеветать на вас?
- Какой смысл?! – вскрикнул Троцкий в бешенстве. – Огромный! Учитывая, что расстрел его был неминуем, Александрович ввёл вас в заблуждение, чтобы вы его помиловали.
- Эсеры взяли меня под арест, – возражал Дзержинский, теряя терпение. Диалог между ними накалился, стал динамичным, и зимний холод ими уже не замечался. – Им проще было убить меня, нежели клеветать на тебя.
- Верно, – подтвердил Лев, снова неожиданно снизив голос и опустив ресницы. – В заговоре против “Бреста” и позже против Ленина принимал участие Свердлов. Он хотел убить тебя, как ненужного свидетеля и неугодного ордену, и если бы я не разуверил его в этом, если бы я не имел представления о деле, то мы бы сейчас не разговаривали, а, скорее всего, ты бы лежал где-нибудь глубоко в земле... Да, признаюсь, я имел понятие обо всех авантюрах Свердлова, о том, что он мечтает получить знания Каббалы, но это, повторюсь, было необходимо.
- Но... – в этот момент Феликс был обескуражен больше, чем когда-либо в своей жизни. Пульс участился, изо рта валил ледяной пар, глаза блуждали по местности, ибо им не за что было зацепиться. Неприкосновенность его лица разом улетучилась на замену потрясению, – ...посему получается, Лев, ты спас мне жизнь? И ты говорил, что чувствуешь ту же преданность, что и я к Владимиру Ильичу. Уметь быть преданным... Значит, ты предан?
- Предан, – едва заметно кивнул Троцкий, делая медленные шаги по снежной дорожке мимо Феликса, неотрывно следя за голубым небом и падающими снежинками. Нарком чувствовал на своей шее тяжесть медальона, сверкающего в солнечном сиянии. – Своей теории. А моя теория говорит не только о перманентной революции, которая обязательно случиться в скором времени в Германии, она говорит о том, что преданный человек есть высшая нравственная ценность во всём мире. И если интернациональные народы будут преданны друг другу, то коммунизм неминуем. Преданность и доверие. А я верю тебе, Феликс. Веришь ли ты мне?
Дзержинский решительно вздохнул, вынимая из кармана плаща портсигар и зажигалку. Чекист был болен туберкулёзом и курить ему категорически запрещалось, но непреодолимое, маниакальное желание вдохнуть ядовитый дым охватило его тело и разум.
- Если ты всё ещё в сомнениях, то я докажу, доверив то, что подарил мне Владимир Ильич ровно год назад – “Сердце Революции”.
- “Сердце революции”? – заинтересованно спросил чекист. Он вспомнил, что Лев лишь в единичных случаях надевал медальон с гербом РСФСР напоказ, ибо этому украшению материалист Троцкий придавал слишком большое значение. – Возможно, – вдруг двусмысленно протянул он, одновременно закуривая и ласково улыбаясь. – Во всяком случае, не руководствуясь эмоциональной подоплёкой, у меня нет оснований не верить... Я знаю и уверен в том, что Свердлов не оставит попыток убрать Владимира Ильича. Этим летом у него почти получилось. Он хочет забраться на вершину Ордена и убьёт всех, кто встанет у него на пути по достижению Каббалы.
- Нам необходимо опередить его! – вдруг ощетинился Лев, сжав руку в кулак. – Убрав Свердлова, мы достигнем мира в партии и больше не будет тех потрясений, которыми он нас вверг в катастрофу.
Феликс, стоя спиной у Троцкому, обернулся:
- Каким образом?
- Он – контрреволюция, – сказал нарком тихим голосом, полный смертельной злобы, – ты знаешь, что делать с контрой.
- Открыто действовать нельзя, – возразил Дзержинский. – Если ВЧК предъявит ему обвинение, он найдёт способ выкрутится – я знаю его. Тут нужен глобальный спектакль, даже не спектакль. Я знаю, что делать.
- Поделишься предположениями?
- Помнится мне, как в августе семнадцатого он как-то между прочим сказал, что хочет побывать в Орле, – зеленые глаза Дзержинского многозначительно засверкали, он потёр холодные ладони друг о друга, покуда в его голове лихорадочно рождался план. – Зная ситуацию на фронте, мы заставим Свердлова проложить свой маршрут именно в этот город.
- Орёл – провинция, – скептично пожал плечами Троцкий. – Разве он туда поедет?
- У него не будет выбора. Нужно действовать немедленно, мало ли какое новое покушение готовится на товарища Ленина... Я ещё подумаю над этим.
- Как незаметно мы перешли на “ты”, – вдруг заметил Троцкий. Дзержинский взглянул на него, искренне улыбнувшись.
- Верно... И пусть. Так будет лучше. Я думаю, на том нам стоить закончить и идти на площадь. Идём, товарищ. На твой праздник.
- Это не только мой праздник, – возразил Троцкий со слабой улыбкой, – ибо я не имею право так говорить. Наш общий: рождение Великого Октября! Читали Маяковского? “Разворачивайтесь в марше! Словесной не место кляузе. Тише, ораторы!Ваше слово, товарищ маузер...”
На этой загадочной ноте он махнул рукой, увлекая большевика на Красную площадь, обитую алыми лентами и кумачом. Грянул пир во время чумы.
====== Глава 41. Четыре партии ======
11 августа 2017. Москва.
Вспышки света озарили тихий ночной небосвод, и единственный доселе источник света: луна – завистливо померк в бурной яркости падающих огненных звёзд: петард и фейерверков.