Страница 71 из 114
А как же Валентина?.. Неужели она заодно с Федором? Неужели они условились об этом еще до встречи на вокзале? Мол, если вернется, — скрыть от него правду. Он уедет, обо всем забудет, начнет новую жизнь. Будет у него жена, будут дети. Зачем ему Олег?..
Это более чем жестоко!
Часы тянулись в тяжелых раздумьях и сомнениях. Виктор принимал решения, отметал их, искал новые, но так и не мог найти ответа — как ему действовать, что делать?..
Всю ночь мело пыль, бросало мелкие камешки в окна. Виктора перенесли в палату. Он прислушался к стонам ветра, — и ему казалось, что клокочет и бурлит не за окнами, а в нем самом, в потревоженных глубинах души...
Он уже не думал о поступке Федора. Но Валентина!.. Если она по собственной воле пошла на этот обман, то стоит ли ему страдать по ней? Не лучше ли признаться себе, что она была жестокой, ошибочной случайностью на его жизненном пути? Может, это было бы лучшим выходом из запутанного лабиринта, в котором он почти целое десятилетие блуждает без каких-либо надежд...
Ответ на все вопросы пришел тогда, когда он его меньше всего ожидал. В воскресенье к нему пришли Валентина и Федор. Они были празднично одеты, веселы. На Валентине переливалось легкими волнами шелковое салатовое платье. Волосы тщательно причесанные, колоскового цвета. Глаза голубые, слегка прищуренные. В руках букет белых, красных и синих цветов. От ее движений, улыбки, от едва слышимого шелеста шелка повеяло на Виктора чем-то степным, свежим, юным. Она была как наэлектризованная, и от нее проскакивали невидимые искорки. Тот, кто видел ее сейчас, не мог бы поверить, что она способна на долгую молчаливую грусть.
— Ну, как, тебя еще не до конца замучили? — спросил Федор, улыбаясь.
— Ничего, — пытаясь овладеть собой, ответил Виктор. — Терпеть можно. Садитесь.
Валентина легкими движениями поставила букет в прозрачную вазу, наполненную водой.
Но вот она оглянулась и встретилась взглядом с Олегом, что, виновато улыбаясь, выглядывал из зарослей желтой акации. Наверное, играя с ребятами, он видел, как Федор и Валентина заходили во двор больницы, и, не очень заботясь о соблюдении правил, перелез через ограждение.
Виктор, заметив ее смущенный и растерянный взгляд, тоже посмотрел в сад. Он позвал Олега на веранду. Федор пытался урезонить Сотника: мол, детям посещать больнице не разрешается, но было уже поздно...
Сложилась необычная ситуация, в которой все, кроме Олега, напоминали актеров, что, пережив крах жизненных надежд и иллюзий, все же вынуждены были играть веселые роли.
Началась беседа, в которой слова ничего не значат — все не в словах, а далеко вне их, как солнце за густой листвой деревьев, когда люди специально скрываются в тени.
Конечно, Сотник мог бы сразу прекратить эту фальшивую игру, дав понять, что он знает правду, которую от него упорно скрывали супруги Голубенко. Но что-то его сдерживало. Виктор даже знал, что именно: ему хотелось проследить за поведением Валентины. Неужели у нее не дрогнет ни одна жилка? Ведь она мать... Где же ее материнское сердце?
Федор думал только о том, как бы поскорее покончить с неприятным визитом, но обязанность простой вежливости заставляла задержаться хотя бы на четверть часа. На его лице выступали капли холодного пота, и он время от времени отирал их платком.
Валентина барахталась между любовью и ненавистью и, не имея возможности что-то решить, пыталась как можно естественнее выполнять обязанности давней дружбы.
— Вот мы его сейчас заставим отведать наших изделий. Давай сумку, Олег, — обратилась она к сыну.
Олег дернул блестящий замочек на застежке-молнии и, радостный, розовощекий, начал доставать из сумки разные пирожные, испеченные Валентиной по рецепту Лиды.
— Она на этот раз их даже не сожгла, — шутил Федор.
— Дядя, а вы попробуйте. Вкусно! — советовал Олег, одетый в новую матроску.
— Садись ближе, моряк, — сказал Виктор. Тепло, родительское тепло, неизвестное ему до сих пор, завладело его сердцем. Но оно было горьким, как дым на пепелище.
— Олег, лучше расскажи, какую ты рыбу поймал, — сказала Валентина, чтобы перевести разговор на другое.
— Не надо, мама!
— А я расскажу, — смеялась Валентина.
Олег бросился на мать, закрыл ей рот рукой.
— Не говори!..
Очевидно, то, о чем собиралась рассказать Валентина, больно кололо самолюбие малого рыбака.
Мальчишку выручил Федор, сказав, что Доронин собирается ехать в Киев за Горовым.
— Выписывается? — спросил Сотник.
— Нет, просто заскучал. Пишет, что там для него атмосфера неподходящая. Ближе к коллективу хочет... Обследования проведены, а лечить его и в нашей больнице смогут. Врачи у нас неплохие. Процедурные кабинеты не хуже, чем в Киеве.
— Да, — согласился Виктор.
Сотнику показалось, что беззаботная веселость Валентины чисто внешняя, что она таит в себе глубокую печаль, но не хочет, чтобы ее замечали.
— Я читала рецензию на один рассказ, — сказала она. — Автора критиковали за то, что его герой бежал с курорта. Послали отдыхать, но там, на досуге, к нему пришла мысль, которую он искал годами... Он работал над изобретением. А я не согласна с рецензентом. Не понимаю, почему у них все происходит кампаниями?.. Кампания производственных романов, производственных стихов. Затем кампания любовной лирики... А в жизни все бывает сразу. Не правда ли?..
Олег придвинулся к матери, прижался к ней щекой. Разговор его мало интересовал, он начал скучать.
— Если бы я вдруг обнаружила то, что ищу — тоже убежала бы, — продолжала Валентина. — В тот же день. И Горового я понимаю. Не может он забыть о заводе, о людях и думать только о своих болезнях.
— Это так и не так, — сказал Виктор. — В произведениях все решает гражданская страсть. Если она есть — поверишь в невероятное. А если в десятке рассказов герои убегают с курортов или даже со свадьбы, одиннадцатый такой уже не прочтешь...
— О тебе я бы поверил, — улыбнулся Федор, с нетерпением поглядывая на Валентину.
— Не во мне дело... Я знаю одно: писать даже о недалеком прошлом, видимо, гораздо легче, чем о сегодняшнем дне... Ведь легко плавать по морю, что отшумело, успокоилось. А современность — это море в шторме. Все в нем кипит и клокочет. Тут сумей поплавать!.. Надо быть опытным капитаном. Иначе — разобьет о скалы.
Разговаривать больше было не о чем.
— Олег, — взял его за руку Виктор. — Поди сюда. Сядь здесь.
— Нельзя, — сказала Валентина. — На кровать нельзя. Санитарка увидит — сразу же нас выгонит.
Она задержала руку сына, посадила его на кончике стула рядом с собой. А Виктор протянул ладонь, погладил его по голове. Это произошло вопреки воле. Он сразу же убрал руку.
— Почему нельзя? — удивился Олег.
Валентина не ответила на вопрос сына, подумала:
«Как они похожи между собой»
— Олег, — не без умысла спросил Виктор, поднимая над подушкой белокурую голову. — Кто это среди твоих товарищей Сотник?
Затем внимательно посмотрел на Валентину, на Федора. Заметил, как у Голубенко передернулось лицо, вздрогнули плечи. Федор сидел как на иголках.
— Да это же... — засмеялся Олег. — Это... — и вдруг его лицо исказилось от боли. — Мама! Больно!
Парень выдернул свой башмачок из-под ее ноги, заплясал на месте.
— Ой, сынок... Я нечаянно.
«Неужели знает? — с ужасом подумала Валентина. — Когда он узнал? От кого?».
Федор, поглядывая на часы, встал.
— Валя, нам пора.
Минутная пауза была такой напряженной, что, казалось, не выдержат нервы. Скорее, скорее отсюда!.. Валентина схватила за руку Олега. Хотя бы Виктор не повторил своего вопроса.
Но парень, к сожалению, проявил хорошую память и сам вернулся к прерванному разговору:
— Дядя, так это же я Сотник!
«Все!» — задрожал Федор.
Но нет! Он не сдастся без боя. Он будет драться до последнего.
— Оставьте нас вдвоем, — нахмурившись, сказал он Валентине.
Валентина была в замешательстве, но она верила в самообладание Федора и потянула удивленного Олега к выходу. Все равно она не могла разговаривать с Виктором в присутствии Федора, а тем более Олега.